Читать онлайн Мира Хартвелл - Сеанс окончен

Правила Орфео · Книга 1

Клетка стояла пустая, и утро немедленно сделалось интереснее.

Орфео Уинтерборн застыл с рукой на выключателе. Дверца сидела на шпингалете, кормушка была полна овсом, поилка не пролила ни капли, а газетная подстилка лежала гладкая, будто её кто-то разгладил ладонью.

За окном дышал ноябрь — низкое небо, стянутое к горизонту море, ветер с солью и предзимьем.

Летние гости уехали до весны, и Королевский пирс снова стало слышно насквозь: поскрипывали доски, позвякивали снасти, баклан у свай не спеша полоскал в воде чёрные крылья.

— Тридцатый раз, — проговорил Орфео пустой клетке. — Поздравляю: вы в очередной раз переиграли специалиста с пятидесятилетним стажем.

Поиски много времени не заняли. Лавка была маленькая, а подозреваемых в ней водилось ещё меньше.

Орфео заглянул в жестяную банку из-под сахару, в футляр от «птицы Феникс», пустой уже лет двадцать, и наконец обнаружил беглеца за прилавком, в ящике с упаковочной бумагой.

Гудини сидел, опёршись на опрокинутую шляпную коробку, и держал в передних лапах морковный маффин — половины маффина лавка уже не досчитывалась.

Шляп кролик не жаловал ещё с юной своей карьеры: в них не лез, а именно опрокидывал, из принципа.

Шерсть у арестанта была ангорская, цвета непроклеенной бумаги, а взгляд — у человека, который нашёл кошелёк и ещё не решил, что с ним делать.

Лавка называлась «Секрета нет» — имя это прибили к вывеске четверть века назад, и город употреблял его одновременно как предостережение, шутку и адрес: «встречаемся у двери без секрета».

По стенам висели афиши гастрольных сезонов, в рамке под стеклом лежали пять писаных правил — чтобы всякий грамотный мог проверять.

Над прилавком на гвозде висела трость, которую Орфео брал не для ходьбы, а для указки: трость в его руках работала лучше микрофона.

Собственные руки по утрам он проверял первым, раньше посетителей и раньше кролика. Правая берёт монету, левая отпускает; если цепочка держится, день можно начинать.

В девять звякнул колокольчик: вошла Ана Кошта, внучка пекаря Мариу, что держит пекарню у самого входа на пирс. Тёмная коса, мука на рукаве, коробка, от которой по лавке расходились корица и жжёный сахар.

По субботам она числилась помощницей, а по сути ученицей: жалованье выдавалось маффинами, премии — правом трогать верхнюю полку, куда не дотягивалась ни одна детская рука.

— Дед отпустил меня до вечера, — сказала Ана, ставя коробку на прилавок. — Из всего напутствия вежливым было одно слово: «утро».

— Только не это, — огорчилась Ана, разглядывая пушистого арестанта. — Опять?

— Опять, — подтвердил Орфео тоном, каким зачитывают приговоры, и поднял нарушителя на руки. — Обратите внимание на шпингалет: дверца заперта изнутри, кормушка полная, замок ни при чём. Секрет никогда не в замке, дитя. Секрет в том, кто в эту минуту смотрит на замок.

— Кормушка стучит в восемь, я подхожу в восемь, дверцу открываю я, собственными руками, искренне уверенный, что распоряжаюсь утром, — продолжал он. — Побег устроен не кроликом, Ана. Побег устроен мной.

Ана захлопала в ладоши обеими руками, как на ярмарке.

— Хлопай, дитя, — сказал Орфео. — Другой валюты мы здесь не признаём.

До полудня шла инвентаризация.

— Двенадцать колод, из них четыре с секретом, — читала Ана по списку. — Зонт с двойным дном на месте.

— Три медные чаши проверь, — велел Орфео, не поднимая головы от карточек для новой витрины.

— Чаши тоже. И плакат «Съеденная дама» тысяча девятьсот семьдесят первого года.

У окна стоял ломберный столик с лампой под зелёным абажуром и табличкой «Сидеть вдвоём». Стол ждал воскресенья с того самого понедельника.

Воскресные вечера были у лавки давним заведённым порядком: скамьи из подсобки, кружки с отколотыми краями, чай.

— А кролик на столе зачем? — спросила Ана.

— Живой пример, дитя. Исчезновение есть ремесло, а не случайность.

— И много приходит?

— Пенсионеры с набережной, внуки, — ответил Орфео. — Плата за вход — правда по себестоимости. Уходят все с одной фразой: «значит, можно и не бояться». Вот эта фраза и есть главная касса лавки.

В четверть двенадцатого щёлкнула почтовая щель, и на доски упал конверт. Плотная кремовая бумага, сургуч с оттиском ладони, чернильная давка знаков; бумага пахла лавандой и деньгами.

Ана подала его на вытянутых руках, как подают не то сырое яйцо, не то гранату.

Мистеру Орфео Уинтерборну, эсквайру, — по адресу моря и ветра.

Дорогой коллега по цеху, в пятницу, в малом зале павильона, состоится закрытый вечер «Круг соприкосновения». Восемь кресел, из которых семь заняты людьми, чья вера проверена десятилетиями, а восьмое я скромно оставил Вам.

Займите кресло контролёра и контролируйте честно: смотрите в оба, трогайте реквизит, задавайте вопросы. Если к полуночи Вы не назовёте мне механизм происходящего — признайте публично, что невозможное случилось. Если назовёте — я первый аплодирую стоя.

Ваш Элдред Марш, медиум Маркхэма.

P. S. В пятницу же выходит мой манифест о Великом откровении. Ваша фамилия значится в оглавлении — не благодарите.

Орфео прочёл письмо дважды: сперва как текст, потом как счёт-фактуру.

— Бесплатное кресло бывает дороже платного, — сказал он. — Сорок лет перед залом научили меня этому правилу торговли. Кресло контролёра я знаю в лицо: его трижды предлагали комиссиям, дважды журналистам, однажды заезжему епископу, и ни разу оно не оправдало расчётов.

— Почему же? — спросила Ана.

— Контролёра сажают не для проверки, а для декорации, — ответил Орфео. — Его кормят, хвалят и оберегают от всего, что можно потрогать. В семьдесят девятом так же пригласили старого часовщика из Плимута: дали кресло, лампу и право трогать реквизит. К полуночи часовщик плакал и рассказывал, что видел свою мать.

— Ну и правда видела?

— Мать ему не снилась сорок лет, — сказал Орфео. — А хозяин вечера знал о ней ровно то, что часовщик сам рассказал в очереди за билетом. Кресло контролёра — это не место, а вопрос, который задают гостю: «Что вам нужно услышать?» Гость отвечает раньше, чем успевает соврать.

— Про его фляжку на набережной рассказывают нежно и по-разному, — сказала Ана. — То ли валериана, то ли кола, то ли чистая вера.

— Марш не разъясняет, — ответил Орфео. — Тайна всегда стоила дороже содержимого. Бархатный пиджак с блестящими локтями, голос, нарочно поставленный под вату. Смеяться над ним — городская традиция, слушать — привычка, а вверять ему сбережения — добрый обычай половины старых дам.

— Кабинет его у входа на павильон, слева от кассы, — подхватила Ана. — Дощечка с фамилией, турецкий занавес, конторка, за которой одна секретарша совмещает должности. Очередь на «личный час» за малую плату, на «вечерний круг» за большую.

— Весь город наизусть знает, у кого сгорела керосинная лавка, чей сын вернулся с моря и кто не доживёт до весны, — проговорил Орфео. — Марш половине этого населения возвращает его же собственные слова, отполировав до пророчества. А вторую половину держит в запасе на день расчёта. Теперь день расчёта приближается, и вместе с ним подходит счёт.

Лавки их и правда глядели друг на друга через главную улицу — сорок лет, с той осени, когда Марш приехал в Маркхэм за «континентальным дыханием морской воды» и остался.

Дружбы не получилось, зато получилось удобное соседство: каждый считал другого живым доказательством собственной правоты, а колкости пересылали по почте, экономя на марках.

— Он же шарлатан, — заметила Ана, вытирая руки о фартук, будто письмо пачкалось на расстоянии. — Всегда был шарлатаном, вы сами говорили.

— Худший вид шарлатана, дитя: искренний, — ответил Орфео. — Марш давно убедил сначала себя, а уж потом полгорода. Самозванец, который верит в собственный товар, не ошибается в мелочах — он их совершает заранее. А потому опасен вдвойне: разрушает и чужую веру, и свою, и обеими торгует с наслаждением.

— Считаем выгоды, — проговорил Орфео, выкладывая письмо на прилавок. — Первое: манифесту нужен в зале скептик. Спор со мной продаст тираж лучше рекламы, и я стану бесплатной обложкой. Второе: если к полуночи я не назову механизм, мне придётся публично снять шляпу, и город навсегда запомнит, кто из нас двоих оказался прав.

— Такие главы шлют сначала её герою, — продолжал он. — Герой, польщённый, читает о себе в лучшем виде. А в вечер, когда глава зачитывается вслух, тот же герой уже без польщённости платит за билет, чтобы услышать про себя правду с уценкой. Трюк не имеет постоянного адреса: он ездил третьим классом и всегда прибывал первым.

— Может, ничего третьего и нет? — спросила Ана.

— Третьим плательщиком мог быть кто угодно: конкурент, газета, совет павильона, вдова с деньгами и обидой, — сказал Орфео. — Не люблю неизвестных плательщиков больше, чем проигрыши. В моём ремесле неизвестный счёт означает, что номер уже куплен, а я в нём не фокусник, а реквизит. Кресло бесплатное, вечер закрытый, афиша клеится за неделю до срока — значит, платит кто-то третий, и имя плательщика мне пока неизвестно.

— Может, никакого третьего плательщика и вовсе нет, — не сдавалась Ана.

— Бесплатного не бывает, — отрезал Орфео и повертел письмо в пальцах. — Вот за этим неизвестным я и пойду: любопытство — единственное, что водится у меня в кармане бесплатно.

До пятницы он решил зайти в павильон под предлогом осмотра реквизита — письмо разрешало трогать, а разрешение в его ремесле стоило дороже приглашения.

— По расстановке мебели я читаю замысел вернее, чем по афише, — объяснил он Ане. — Если кресло контролёра стоит так, чтобы его видели все, спектакль про него. Если так, чтобы он видел всех, хозяин готовит свидетеля. В обоих случаях следует прийти заранее и потрогать петли.

— А вдруг он прав и вы правда не назовёте механизм?

— Дуэли с шарлатанами — моя кардиограмма, дитя. Плох тот кардиолог, что боится собственной кардиограммы. И запомни: человек, который зовёт судью, заранее решил, чем его кормить. Наше дело — ужинать дома, в тишине и без свидетелей.

Ответ он продиктовал в три строки — «Буду в пятницу. Кресло сохраните. Реквизит потрогаю с разрешения хозяина» — и остался доволен экономией.

— Длинные письма обязывают, — заметил он.

Потом достал из-под прилавка лист картона и тушь.

— Раз город готовит нам дуэль, в воскресенье он узнает, по каким правилам дерутся честно. Пиши крупно, это пойдёт в рамки. Правило первое: фокус невозможен, пока не знаешь секрета, — значит, любое «невозможное» событие имеет секрет, и секрет будет показан. Второе: публика смотрит туда, куда её просят смотреть; ищите, куда сворачивали ваш взгляд, — там дыра. Третье: у каждого чуда ровно три объяснения — чудо, совпадение и трюк; первые два в Маркхэм-он-Си не водятся. Четвёртое: реквизит всегда возвращается на своё место; кто последним его касался, тот и хозяин секрета. Пятое: настоящий фокусник не даёт обещаний, которые не может исполнить, — и автор правил не исключение.

— Это четвёртое кто вам написал? — спросила Ана, не переставая выводить буквы.

— Тот, кто потерял, — ответил Орфео. — Вещь, побывавшая в чужих руках, по вежливости на место не возвращается; её возвращает только закон. А урока, который понятен только через собственную потерю, не отменит ни одна репетиция.

Пока Ана выводила пятое правило, Орфео достал из-под прилавка ученический слейт и стёр прошлое занятие дочиста.