Это были первые годы, самые нестабильные и жестокие, хотя жестокости после не убавилось, наоборот, прибавилось в разы от беззакония и форменного рабства, но к этому безжалостному отношению человек нет-нет да привыкнет всё равно. Поэтому, когда мою роту направили на помощь, то по прибытии никакого зенитного ракетного дивизиона уже не было, а стоявший на холме командир ответил на мой вопрос кратко:
— Пшёл нахер.
— Никак нет, товарищ командир. Мне приказано…
— Ты тупой или да? — он показал тогда рукой, а потом оздоровительно влепил оплеуху: — Видишь тут армию? Нет никого, всех минусовали. Я один сидел в кустах, как заяц, с АПС разряженным, даже стреляться было нечем. Всё, конец, страны нет!
Командир этот на следующий день неудачно стрелялся — видимо, пистолет или патроны себе он всё-таки раздобыл. Два дня стонал в лазарете, пока не помер, повторяя одну и ту же фразу, что страны-де у него нет и делать больше нечего. Я посмотрел на всё это – безлюдная часть, разворованная техника, разобранные кем-то боеприпасы, стрелявшийся командир, — и бросил это дело. Страны ведь больше не было: те, кто представлялся от имени государства, чаще всего оказывались сомнительными рожами с подозрительными ксивами, и требовал невероятное: то заплати долг криптой, то принеси артефакт из Периметра... Наша рота, как и вся Гражданская оборона, рассыпалась, и я вернулся в Снежинск, к друзьям, и стал крутиться.
— Митяй, ну вот как тебе ответить… Формально да, меня можно назвать дезертиром, а неформально – нет.
— Ты тупой или да? Можешь нормально ответить мне?
— Могу, только разница? Ты либо не поймёшь, либо разорёшься, как бешеный.
На Митяя это подействовало отрезвляюще.
— Хорошо. Говори.
— Между мной и тобой особой разницы нет. Да, ты считаешь себя очень убеждённым человеком. Я заметил, как ты старался для офицеров, выслуживался прям, только чтобы подняться наверх и, как тебе кажется, исправить ситуацию. Всё это звучит правда круто, но вот незадача — а что, если всех устраивает такая ситуация? — я подержал паузу. — Что, если это всё выгодно? Всё это беззаконие, липовые генералы, бандитизм, ублюдки с садистскими наклонностями, бизнес с артефактами, арспиды, с которых люди ширяются так, что забывают, кем были… Я же не плохой человек, Митяй. Я хотел просто пожить хорошо. Да, записали в ГОшку, ну, пришли мы туда, а что там? А нет армии, и страны уже нет. Нас на холостом ходу, по привычке, собирали в кучу, выдавали форму, ствол и дуй вперёд. А на месте пусто!
Митяй краснел на глазах.
— И вот что я тебе скажу, Митяй. Если бы не моя бывшая, которая влипла в долги, я бы в жизни не подумал лезть в Периметр. Мне оно зачем? В жизни есть много других способов сдохнуть, чем лучше эта проклятая зона? Я же хотел подкопить крипты, дождаться сезона караванов, загрузиться в тачку со своей Ариной, и до Москвы, до самого конца, потому что жить хочется, жить, ты понимаешь меня?
Митяй резко встал, весь напрягся, одной рукой схватился за винтовку. Вот мне сейчас прилетит, и тянуло мне болтать с этим психом…
Однако вместо этого Митяй приложился к стене у окна, одновременно вытащив планшет. Мглистый, почти молочный туман, скрывавший всё, что было за окном, стал рассеиваться, и показалась напротив нас автомобильная дорога.
А на ней — четыре человека.
— К нам гости, — Илья дёрнул меня за руку, скованную наручниками с его рукой.
