Читать онлайн Лара Вейн - Соннис

Роман является художественным произведением. Компания «Соннис», застройщик «Ладожский берег», дом на Пионерской улице в старом Кудрове и все персонажи книги вымышлены; любые совпадения с реальными людьми и организациями случайны.

Научные опоры романа реальны. Метод целевой реактивации памяти — когда тихий звук, проигранный спящему, оживляет связанные с ним воспоминания — изучается в лабораториях сна уже больше двадцати лет. Опыты по «инкубации» сновидений, то есть по заказу человеку определённого сна, ставились в Массачусетском технологическом институте. В 2021 году одна американская пивоварня провела рекламную кампанию, обещавшую зрителям сны о своём напитке, и вскоре несколько десятков учёных подписали открытое письмо с предупреждением, что реклама во сне перестала быть фантастикой.

Всё остальное — вымысел. Пока.

Посёлок Кудрово. Ночь на 12 января 2003 года

Девочке снилось лето.

Речка, узкая и тёплая, с жёлтыми кувшинками у берега. Мама на мостках, в белом платке. Брат в панамке, сползающей на нос. Пахло скошенной травой и мокрыми досками.

Потом запахло иначе.

Сначала — как у бабы Зины, когда у неё подгорает каша. Потом — как на свалке за гаражами, где мальчишки жгут покрышки. Потом — никак. Запах стал таким густым, что перестал быть запахом и стал чем-то, что лезет в горло и не даёт вдохнуть.

Девочка открыла глаза.

В комнате было темно. Не так, как бывает ночью, — серо-темно, с жёлтым квадратом фонаря на потолке. А по-другому. Темнота стояла в комнате, как вода в ванне. Плотная. Шевелящаяся.

Фонаря на потолке не было.

Девочка села. Кашлянула. Ещё раз. Глаза щипало, как от лука.

— Мама?

Мамы не было. Мама на смене. Мама сказала: «Спи, Никуша, утром приду, а если что — стучи бабе Зине». Мама всегда так говорила. Мама уходила в восемь вечера и приходила в восемь утра, пахнущая больницей и холодом, и падала на диван прямо в пальто.

— Тёма?

Брат спал в маленькой комнате. Ему было четыре. Он всегда спал, раскинув руки, как будто летел.

Девочка спустила ноги с кровати. Пол был тёплым. Почему-то очень тёплым. Как песок на пляже в полдень.

Потом в дверь постучали.

Не в дверь комнаты. Во входную. Громко. Часто. Кулаком.

И голос. Старый, хриплый, знакомый.

— Никуша! Ника! Открой, деточка! Это я!

Баба Зина.

Девочка побежала. По коридору. В темноте. Держась за стену. Стена тоже была тёплой.

Замок — высоко. Она встала на цыпочки. Повернула. Как мама учила: два раза влево.

Дверь открылась.

И в квартиру вошёл дым.

Баба Зина стояла на площадке. В ночной рубашке. В валенках. С мокрым полотенцем в руке. Седые волосы — распущенные, длинные, до пояса; девочка никогда не видела её без платка.

За её спиной, на лестнице, — темнота. Не чёрная. Оранжевая. Внизу, далеко, где-то на первом этаже, что-то гудело и трещало.

— Где Тёмочка? — спросила баба Зина.

Девочка показала.

Баба Зина прошла мимо неё в квартиру. Быстро. Валенки шаркали. Через секунду вышла — с Тёмой на руках. Тёма не проснулся. Только чмокнул губами и обхватил её за шею.

Баба Зина присела перед девочкой. Сунула ей в руки мокрое полотенце. Холодное. Тяжёлое.

— Вот, — сказала она. — Прижми к лицу. Вот так. Дыши через него. Слышишь?

Девочка кивнула.

— Я Тёмочку снесу и вернусь за тобой. Сразу. Ты стой здесь. У двери. Никуда не уходи. Поняла? Стой у двери, и я приду.

Девочка кивнула.

— Скажи — поняла.

— Поняла.

Баба Зина поцеловала её в лоб. Сухими губами. Быстро.

И пошла вниз. В оранжевую темноту. С Тёмой на руках. Валенки шаркали по ступенькам. Шарк. Шарк. Шарк.

Потом их не стало слышно.

Девочка стояла у двери.

С полотенцем у лица.

Считала ступеньки, по которым ушла баба Зина. Их не было видно. Она считала по памяти. На их площадке — девять ступенек вниз до окна. Потом поворот. Ещё девять.

Дым шёл снизу. Густой. Серый. С жёлтыми прожилками. Он поднимался по лестнице медленно, как будто тоже считал ступеньки.

На площадке напротив — дверь бабы Зины. Тринадцатая квартира. Обитая коричневым дерматином. С медными гвоздиками. С цифрой «13» — белой, эмалевой, чуть косо привинченной. Дверь была открыта настежь. Внутри — темно.

Внизу что-то грохнуло.

Девочка вздрогнула.

А потом снизу, из оранжевой темноты, по ступенькам, медленно, тяжело, — пошли шаги.

Не шарканье валенок.

Другие. Тяжёлые. Гулкие. Как будто кто-то шёл в железных сапогах.

Он поднялся из дыма.

Большой. Очень большой. Чёрный. Блестящий. Как жук.

У него не было лица.

Там, где у людей лицо, было что-то гладкое, круглое, тёмное, со стеклянным пятном, в котором отражался оранжевый свет. И из-под этого пятна шёл звук. Хриплый. Свистящий. Как дышит больная собака.

Он остановился на площадке. Повернул голову. Медленно. Посмотрел своим стеклянным пятном на девочку.

Потом — на открытую дверь тринадцатой квартиры.

И шагнул туда.

Девочка не стала ждать у двери.

Она знала, что надо ждать. Баба Зина сказала. Она обещала. Она сказала «поняла».

Но человек без лица был на площадке. А баба Зина — нет.

Девочка развернулась и побежала обратно в квартиру. В свою комнату. Бросила полотенце. Легла на пол. Заползла под кровать. В самый угол. К стене. Где лежали старые сандалии и коробка с цветными карандашами.

Закрыла глаза. Зажала уши ладонями.

И запела. Шёпотом. Как баба Зина пела ей, когда мама была на смене.

«Баю-баюшки-баю…»

* * *

Её нашли через четыре минуты.

Она не знала, что через четыре. Она не считала. Она пела. Одну строчку, снова и снова, потому что дальше не помнила.

Кровать отъехала в сторону. С грохотом. Свет ударил в глаза. Белый. Резкий. Из лба человека без лица.

Чёрная рука в огромной перчатке потянулась к ней.

Девочка закричала. Изо всех сил. Без голоса — голоса уже не было, был только хрип.

И укусила руку. Там, где перчатка кончалась и начиналась куртка. Укусила изо всех сил.

Человек без лица не отдёрнул руку.

Он сгрёб её. Целиком. Прижал к себе. К жёсткой, горячей, мокрой куртке. Накрыл своей рукой её голову.

И понёс.

Она не видела лестницы. Не видела дыма. Не видела огня на втором этаже, который уже лизал перила. Она видела только чёрную куртку у самого лица и слышала только свистящее дыхание у себя над головой.

И ещё — на лестничной площадке четвёртого этажа, на повороте, — что-то белое. На ступеньках. Длинное. Неподвижное.

Седые волосы. До пояса.

Человек без лица перешагнул через них.

Не остановился.

Нёс её дальше. Вниз.

* * *

Потом был снег.

Холодный. Чистый. Много. Её положили на снег, и кто-то накрыл её одеялом, и кто-то светил ей в глаза фонариком, и кто-то кричал «дышит, дышит», и где-то плакал Тёма — громко, обиженно, как плачут дети, которых разбудили.

Она лежала на снегу и смотрела вверх.

Пятиэтажный дом. Белый кирпич. Пять рядов окон. Из окон второго и третьего этажа шёл чёрный дым. На пятом этаже — их окно. Тёмное. Рядом — окно бабы Зины. Тоже тёмное.

А из подъезда снова вышел человек без лица.

Он нёс кого-то на руках. Белое. Длинное. Седые волосы свисали до земли.

Девочка смотрела на него.

Он прошёл мимо. Совсем близко. Его стеклянное пятно повернулось к ней. На секунду.

Она не увидела лица.

Она так и не увидела его лица.

* * *

Ей было семь лет и десять месяцев. Она не помнила, как прошла следующая неделя. Она не помнила, как прошли следующие четыре месяца, — врачи потом говорили маме, что девочка за всё это время не сказала ни слова.

В мае она заговорила.

Первое, что она сказала, было: «А мы где живём?»

Мама сказала: «Во Всеволожске, Никуша. Мы всегда жили во Всеволожске».

И девочка поверила.

Она не помнила пятиэтажку. Не помнила лестницу. Не помнила бабу Зину, мокрое полотенце, дверь с медными гвоздиками.

Не помнила человека без лица.

Только иногда, раз в несколько лет, — во сне.

Кудрово. Вторник, 9 ноября 2027 года

«Запись № 4 118 302. 05:47. Женщина, 41 год. Голосом: опять этот дом. Третий раз. Пятиэтажка, белый кирпич, подъезд без двери. Я поднимаюсь по лестнице, и мне очень надо наверх, я не знаю зачем. На последнем этаже две двери. Одна моя. Я это знаю, хотя у меня никогда не было такой квартиры. А у второй стоит человек. Спиной. Нет, не спиной. Он ко мне повернулся, а лица нет. Просто нет. Как будто стёрли. Потом я проснулась. Что это значит?»

Приложение «Соннис». Раздел «Мои сны».

В восемь сорок утра Ника Ермолаева сидела перед тремя мониторами и смотрела на слово «лестница».

Оно было повсюду.

Не в одном отчёте, не в десятке. На главном экране, на графике частоты ключевых слов за ночь, оно стояло на четвёртом месте. Выше были только «дом», «дверь» и «лицо». «Пятиэтажка» шла пятой. «Тринадцать» — шестой.

Ника отпила кофе. Остывший. Она налила его сорок минут назад и забыла.

Потом открыла вчерашний график.

Те же слова. Чуть ниже. «Лестница» — на девятом месте.

Позавчерашний.

«Лестница» — на тридцать первом.

Она откинулась на спинку кресла и посмотрела в окно.

Окно выходило на Европейский проспект. Седьмой этаж. Внизу — машины, стоящие в утренней пробке к Петербургу, мокрый асфальт, редкие пешеходы под зонтами. Напротив — двадцатипятиэтажные башни жилого комплекса, серые, одинаковые, с одинаковыми застеклёнными лоджиями. За ними — ещё башни. И ещё. До самого горизонта, где в ноябрьском тумане угадывалась кромка леса и стрелы башенных кранов.

Кудрово. Город, которого пятнадцать лет назад не было. Тогда здесь была деревня — несколько улиц, огороды, совхозные поля, речка Оккервиль в кустах ивняка. Теперь — сто сорок тысяч человек, сорок школ, ни одного старого дома. Ника жила здесь шестой год и ни разу не видела ничего, что было бы построено раньше две тысячи двенадцатого.

Город без снов, как говорил Глеб. Город, где людям нечего вспоминать.

Он придумал это для рекламы. Когда только начинали.

— Ника, ты видела?

Даша Ковальчук стояла у её стола. Двадцать пять лет, рыжая чёлка, свитер с оленями, кружка с котом. Начальница службы поддержки. Единственный человек в компании, который приходил на работу раньше Ники.

— Видела что?

— Почту. — Даша поставила кружку на край стола. — У меня с шести утра двести с лишним писем. Все про одно. «Почему мне снится чужой дом». «Это вирус?» «Вы нас взломали?» «Я третью ночь не высыпаюсь, верните деньги». — Она помолчала. — И одно от женщины из Мурина. Она пишет, что её сыну двенадцать и он проснулся в четыре утра и стоял в прихожей. В куртке. С ключами в руке. Говорил, что ему надо домой. Он был дома, Ник.

Ника посмотрела на график.

— Сколько всего писем про дом?

— Двести шестнадцать. На восемь сорок. — Даша глянула на телефон. — Двести двадцать.

— А отчётов о снах с этими словами?

Даша пожала плечами.

— Это твоё. Я только письма читаю.

Ника запустила запрос.

Отчёты о снах за последние трое суток. Ключевые слова: «пятиэтажка», «лестница», «человек без лица», «тринадцать». Совпадение не меньше трёх слов из четырёх.

Экран подумал. Колёсико покрутилось.

Ночь с шестого на седьмое ноября, с субботы на воскресенье: две тысячи сто сорок отчётов.

Ночь с седьмого на восьмое: шесть тысяч семьсот девять.

Ночь с восьмого на девятое: девять тысяч восемьсот тридцать один.

Ника смотрела на цифры.

В обычную ночь пользователи «Сонниса» наговаривали около ста восьмидесяти тысяч снов. Одна сотая этого — тысяча восемьсот — уже было бы странно. Пять процентов — невозможно.

Почти десять тысяч человек за одну ночь рассказали один и тот же сон.