Он прошёл мимо Никиного стола.
Остановился. Обернулся. Посмотрел на её мониторы. На график. На три столбика.
Улыбнулся.
— Видели уже? — сказал он ей. Прикрыв телефон ладонью. — Впечатляет, правда?
И пошёл дальше. К своему кабинету в углу. Со стеклянной стеной и видом на Европейский проспект.
Ника смотрела ему вслед.
«Впечатляет».
На экране перед ней, в окне отчёта, всё ещё висела строчка пятнадцатилетней девочки из Кудрова:
«Ника. Ника. Это не моё имя, а я оборачиваюсь».
Кудрово. Вторник, 9 ноября 2027 года, утро
«Запись № 4 119 877. 06:31. Мужчина, 29 лет. Голосом: ну короче, дом. Я в таких никогда не жил. У меня бабушка в хрущёвке в Колпине жила, но там было по-другому. А тут лестница с окном на площадке, и на подоконнике цветок в банке, алоэ, что ли. И перила крашеные, зелёные, облупленные. Я их трогаю, а они тёплые. Вот это странно. Почему перила тёплые?»
Приложение «Соннис». Раздел «Мои сны».
Женщину звали Галина Фёдоровна Шустова.
Ей было семьдесят четыре года, она жила в Кудрове, в новом доме на Ленинградской улице, на одиннадцатом этаже, вместе с дочерью и внуком. Внук и поставил ей «Соннис» — месяц назад, когда она пожаловалась, что плохо спит. Две недели назад внук оформил ей подписку. Бесплатную, пробную, на «Мягкие сны». Сказал — бабуль, там звуки красивые, будешь спать как младенец.
Всё это она рассказала Нике за первые три минуты разговора. Быстро, сбивчиво, перескакивая. Так говорят пожилые люди, которые давно ни с кем не разговаривали по-настоящему и боятся, что их сейчас перебьют.
Ника не перебивала.
Она сидела в переговорной — маленькой, без окон, с круглым белым столом и двумя креслами-мешками, которые Глеб тоже купил на первые инвестиции. Дверь была закрыта. На столе лежал телефон на громкой связи.
— …и вот третью ночь, — говорила Галина Фёдоровна. — Третью. Я сначала думала — совпадение. Мало ли. Старость. Вспоминается всякое. А на третью ночь я проснулась и полчаса плакала. Дочь прибежала, думала — сердце. А я ей говорю: Лена, я дома была. Понимаешь? Дома.
— В пятиэтажке на Пионерской, — сказала Ника.
— Дом три, — сказала Галина Фёдоровна. — Пионерская, три. Второй подъезд. Квартира семь. Третий этаж. Я там с шестьдесят девятого года жила. Тридцать лет. Мужа там похоронила. Дочку там вырастила. — Пауза. — А в девяносто девятом мы уехали. Дочь квартиру в городе получила, забрала меня. А дом потом снесли. В тринадцатом году. Я ездила смотреть, как сносят. Стояла и плакала, как дура. Соседки тоже стояли.
— Галина Фёдоровна, — сказала Ника. — Расскажите мне про дом. Пожалуйста. Всё, что помните.
Тишина в трубке. Долгая.
— Зачем вам? — спросила старушка. Тихо. Без обиды. Просто — зачем.
Ника подумала.
— Потому что вам снится ваш дом, — сказала она. — А ещё — тысячам людей, которые никогда в нём не были. И я пока не понимаю почему. Но хочу понять.
Снова тишина.
Потом — вздох.
— Тысячам, — повторила Галина Фёдоровна. — Господи.
Дом построили в шестьдесят восьмом. Для совхоза. Единственный каменный дом во всей деревне — всё остальное было деревянное, частное, с огородами и сараями. Пятиэтажный, из белого силикатного кирпича. Три подъезда. Шестьдесят квартир. Без лифта, без мусоропровода, с газовыми колонками в ванных.
Стоял он на краю деревни. На Пионерской улице, которая была не улица, а просто дорога вдоль поля. За домом — поле, за полем — речка Оккервиль, за речкой — лес. Летом дети бегали купаться. Зимой катались с берега на санках.
