Подъезды были без дверей. Двери когда-то были, но их сняли ещё в семидесятых — сгнили, а новые совхоз так и не поставил. Поэтому зимой на лестнице было холодно, а летом залетали ласточки.
Лестница — бетонная. Перила — железные, крашенные зелёной краской, которую каждые пять лет подновляли, и она облезала. На площадках между этажами — окна. Широкие подоконники. На подоконниках жильцы ставили цветы. В банках. Алоэ, герань, столетник.
— Алоэ, — сказала Ника.
— Что?
— Ничего. Продолжайте.
На каждом этаже — по четыре квартиры. Двери — деревянные, крашеные, у кого-то обитые дерматином. Номера — у кого какие. Кто-то писал краской. Кто-то привинчивал эмалевые таблички.
— Во втором подъезде на пятом этаже, — сказала Ника, — была квартира тринадцать?
— Была. Конечно. — Галина Фёдоровна помолчала. — Там баба Зина жила. Зинаида Андреевна. Миронова. — Пауза. Голос стал другим. Мягче. — Её все дети знали. Все. Со всего дома. Она с ними сидела, когда родители на работе. Не за деньги. Просто так. Своих детей у неё не было — муж на фронте погиб, она второй раз замуж не пошла. Так она чужих нянчила. Сорок лет. — Пауза. — Мою Лену тоже нянчила. Колыбельные им пела. «Баю-баюшки-баю». У неё голос был… такой. Низкий. Тихий. Дети под него засыпали за пять минут.
Ника сидела очень прямо.
— Галина Фёдоровна. Вам снится, что кто-то поёт?
— Снится, — сказала старушка. — Каждую ночь. В самом конце. Перед тем как проснуться. — Пауза. — Это её голос. Бабы Зины. Я его узнала. Сразу. С первой ночи.
— А что с ней стало?
Тишина.
Длинная. Ника слышала, как старушка дышит в трубку. Тяжело. С присвистом.
— Я уже уехала тогда, — сказала Галина Фёдоровна наконец. — Мне потом соседка рассказывала. По телефону. Там… — Она замолчала. — Знаете что, давайте не по телефону. Мне трудно по телефону. Вы приезжайте. Если вам правда нужно. Я вам фотографии покажу. У меня альбом есть. С домом.
— Приеду, — сказала Ника. — Обязательно.
— А это… — Галина Фёдоровна помедлила. — Это что-то плохое? Что нам всем снится?
Ника не ответила сразу.
— Я не знаю, — сказала она честно. — Пока не знаю.
— А человек без лица? Он кто?
— Тоже не знаю.
— Я его боюсь, — сказала старушка. Просто. Как говорят дети. — Я ничего в жизни так не боялась, как его. Он стоит у Зининой двери. И я знаю, что это неправильно. Что ему там нельзя стоять. — Пауза. — И ещё. Только вы не смейтесь.
— Не буду.
— Мне кажется, он меня ждёт. Не просто стоит. Ждёт. И когда-нибудь он повернётся, и у него будет лицо. И я его узнаю.
Ника положила трубку.
Посидела.
Потом открыла ноутбук. Набрала в поиске: «Кудрово Пионерская улица дом 3».
Ничего. Карта показывала Пионерскую улицу — но не там. Новую. С двадцатиэтажками. С торговым центром. С детской площадкой в виде пиратского корабля. Старая Пионерская исчезла вместе с деревней.
Она набрала: «старое Кудрово пятиэтажка».
Два форума. Несколько фотографий. Чёрно-белая, восьмидесятых: деревянные дома, колодец, грунтовая дорога. Цветная, нулевых: поле, ржавый трактор, вдалеке — что-то белое. Пятиэтажное.
Ника увеличила снимок.
Белый кирпич. Пять рядов окон. Три подъезда — тёмных, без дверей.
Она смотрела на него долго. Очень долго.
У неё вдруг закружилась голова. Слегка. Как бывает, когда резко встаёшь после долгого сидения.
Она закрыла ноутбук.
Последнюю фотографию она нашла на сайте застройщика.
ГК «Ладожский берег». Раздел «История места». Красивые слова, мягкий шрифт, акварельные иллюстрации. «Кудрово — земля с историей. Здесь, на берегу реки Оккервиль, ещё в XVIII веке стояла деревня. Здесь жили и трудились поколения…» Под текстом — архивная фотография. Та же пятиэтажка. Сбоку. С подписью: «Дом на Пионерской, 1968–2013. На его месте мы строим квартал "Дом"».
