Читать онлайн Святослав Яров - Вне поля боя

Штабс-ротмистр

Канули в Лету времена, когда Белосельские-Белозерские — один из именитейших и богатейших родов империи — могли вести беззаботное существование, ни в чём себе не отказывая. К концу девятнадцатого столетия финансовые дела княжеской семьи пришли в полное расстройство. Обширные земли и заводы в Уральской области отошли банкам в погашение кредитов, а за долги перед государством пришлось рассчитаться с казной помпезным дворцом на Невском проспекте. По тем же причинам Крестовский остров, более века принадлежавший Белосельским-Белозерским, почти целиком перешёл в собственность Санкт-Петербурга. У них же остался там лишь небольшой дворец с прилегающим парком. Если раньше это творение яркого представителя первого поколения архитекторов-эклектиков Штанкеншнейдераиспользовалось как летняя резиденция, то теперь стало местом их постоянного обитания.

Однако назвать бывшую княжескую дачу скромным жилищем, едва ли у кого язык повернулся бы. Двухэтажный особняк в стиле необарокко был буквально пропитан роскошью. Вычурные кованные перила лестниц и балконов можно было смело причислить к образцам высокого искусства. Фасад украшали кариатиды. На фронтоне располагался выполненный в мраморе барельеф герба Белосельских-Белозерских, который поддерживали с двух сторон крылатые путти. Утончённые внутренние интерьеры ничуть не уступали внешнему декоративному великолепию: массивные чеканной работы люстры, изящная лепнина на потолках, мебель из красного дерева и прочие изыски в том же роде. Пройдя через малую гостиную, можно было попасть на крытую веранду, где господствовали пальмы и азалии. Необходимую для тропических растений температуру по мере необходимости поддерживал небольшой камин. Истинное чудо — снаружи хозяйничает зима, а здесь, под широкими веерами пальм, было тепло и пахло далёким югом.

У одного из окон оранжереи стоял молодой человек в полевой форме. На вид чуть за двадцать, однако на плечах его красовались погоны штабс-ротмистра, что говорило о несомненных воинских заслугах. Левая рука, покоящаяся на перевязи, красноречиво свидетельствовала о том, что офицер не так давно побывал в серьёзной переделке и, по всему судя, несмотря на невеликие года, пороху успел понюхать достаточно. Он стоял у окна и, как могло показаться, наблюдал за стайкой барышень, что катались на коньках, выписывая замысловатые узоры на льду хорошо видной отсюда Малой Невки. В действительности же — и отрешённо-задумчивое выражение лица молодого человека было тому порукой — отнюдь не созерцание сей беззаботной картины занимало его мысли.

Сергей Сергеевич Белосельский-Белозерский — а это был не кто иной, как он, — в 1914 году окончил Пажеский Его Императорского Величества корпус с производством в чин корнета лейб-гвардии конного полка. Сразу вслед за тем грянула война, и уже третьего августа отпрыск славного рода отбыл в действующую армию. При желании ему, представителю высшей аристократии, не составило бы труда без ущерба для репутации избежать личного участия в боевых действиях, оставшись, к примеру, служить при Главном штабе. Но не таков был девятнадцатилетний князь, горевший сердцем вступиться за честь отечества, чтобы гордо — непременно гордо! — погибнуть за родину. Что поделать, юность подвержена жертвенно-романтическим настроениям, и в этом он не отличался от прочих молодых корнетов своего круга, рвущихся в бой. Впрочем, грязь, кровь и смерть — неизбежные спутники любой войны — быстро привели его и ему подобных восторженных юнцов в чувство, раз и навсегда объяснив, что есть война, и отбив охоту к никчемному позёрству.

Не исключено, что именно избавление от ненужных иллюзий позволило молодому князю доказать, что он достоин памяти предков, в прошлом не раз отличившихся в ратном деле. Воевал Сергей героически-самозабвенно. Лучшее подтверждение тому — скорое продвижение по службе. В январе семнадцатого, в неполные двадцать два года, став штабс-ротмистром, он уже командовал вторым дивизионом полка. И вот ведь игра случая — едва успел недавний поручик примерить новые погоны, как в тот же день в стычке с германским разъездом был серьёзно ранен. Уланская пика пронзила ему левое плечо, в результате чего новоиспечённому ротмистру почти месяц пришлось провести на госпитальной койке. Но нет худа без добра. Подлечившись, он получил месячный отпуск по ранению и уже вторую неделю находился в кругу семьи в Петрограде, как теперь из патриотических соображений, согласно императорскому указу, стали именовать Санкт-Петербург.

Следует заметить, что сразу по приезде радость встречи с близкими была несколько омрачена. Речь, конечно же, не о том, что Северная Пальмира встретила отпускника пронзительным ветром с Невы, серостью и гололёдом. Коренному петербуржцу мерзкая погода не в диковинку. Неприятно поразили его царившие в столице настроения. Буквально на каждом шагу он сталкивался с переменами, не заметить которые мог разве что слепой. Если прошлый его приезд на побывку ознаменовался успешным Луцким прорывом, когда Петроград был охвачен ликованием в честь блистательной победы Брусилова на Юго-Западном фронте, то теперь столица напоминала бурлящий котёл всеобщего негодования. Захлестнувшие город антиправительственные и антивоенные демонстрации сменяли одна другую. Множество людей стекалось на митинги, на которых пламенные призывы к свержению монархии вызывали горячее одобрение толпы.

Чего уж греха таить, и на фронте имели место проявления недовольства. Однако виной их молодой князь полагал отнюдь не политику, а вещи более приземлённые: накопившаяся усталость от затянувшейся войны, тяготы фронтовой жизни и тоску по семьям, от которых люди который уже год были оторваны. Ему не раз доводилось быть свидетелем того, как нижние чины костерили почём зря — и, надо признать, небезосновательно, — ворьё-интендантов и прочую тыловую сволочь, жиревшую на поставках провианта и обмундирования, в то время как они, серая скотинка, проливали кровь в боях, безропотно исполняя свой долг перед отечеством. Порой даже боевые офицеры, ввиду отсутствия видимых военных успехов, позволяли себе рассуждения об извечной неготовности России к войне и бездарности генералов, за исключением единственно Брусилова, не способных к решительным действиям. Случалось, проскальзывали и критические замечания в адрес государя, что де не стоило тому принимать на себя обязанности Верховного главнокомандующего, что в этом качестве он оказался не на высоте и прочее. Но вышеперечисленным, по мнению Сергея, брожение умов в армейской среде и ограничивалось.

Только теперь, попав в Петроград, он осознал, сколь сильно заблуждался на сей счёт, потому как среди митингующих горожан во множестве присутствовали вооружённые солдаты гарнизона. Немало было и офицеров. И те, и другие одобрительно внимали речам ораторов, нимало не смущаясь соседством с транспарантами, на которых выведены были лозунги «Штыки в землю!» или «Долой самодержавие!». Складывалось впечатление, что на императора ополчились все и вся.Не остались в стороне и газетчики, усердно подливавшие масла в огонь. Без малейшего стеснения в выборе выражений они наперебой открыто винили государя во всех смертных грехах, начиная с военной безграмотности и кончая алкоголизмом. Императрицу, немку по происхождению, обвиняли в шпионаже и разврате с Распутиным. Даже не верилось, что эти гнусные сплетни публиковали те же самые газеты, которые ещё недавно восторженно трубили о неразрывном единении царя с народом и народа с царём. Казалось, всё общество единодушно в странном исступлении травило государя, почему-то уверившись, что стоит свергнуть самодержца, и тотчас же всё чудесным образом наладится само собой.

Что за чудовищная нелепость! — внутренне возмущался Сергей. Как ярому монархисту, ему претили любые разглагольствования о необходимости отстранения императора от власти. Но даже если оставить в стороне верноподданнические чувства и судить о сложившемся положении вещей, опираясь лишь на здравый смысл, возникал неизбежный вопрос: а что собственно изменится к лучшему если уберут с политической арены Николая II? Ответ напрашивался неутешительный: ничего. Потому как из войны Россия в одночасье не выберется, и всеобщее изобилие вот так вдруг, ни с того ни с сего, не наступит. Для любого трезвомыслящего человека это было очевидно, однако в смутные времена бал правит чернь. Что для неё доводы рассудка в сравнении с неистребимой надеждой на авось или чудо?! Главное царя спихнуть, а там уж как-нибудь. А война? Выйдет в чисто поле супротив вражьей рати добрый молодец с дубиною, направо махнёт — улица, налево— переулочек. Глядишь, и одолеет супротивников. Ну а накормит-напоит всех, разумеется, скатерть-самобранка — чего ж проще! Только где они, тот молодец удалой и та скатёрка волшебная?

И надо же было штабс-ротмистру Белосельскому-Белозерскому оказаться в столице в самый разгар событий, последствия коих стали ужасающим потрясением для России. Буквально на следующий день после его приезда разразился самый настоящий хлебный бунт. То ли и впрямь возникли перебои с поставками хлеба, то ли кто-то умышленно распускал об этом слухи и всячески их подогревал, но призрак надвигающегося на Петроград голода породил панику. Сперва на рабочих окраинах, а потом уже и повсеместно началось разграбление булочных и магазинов. Встали фабрики и заводы. Многотысячные толпы заполонили улицы. К привычным уже лозунгам «Долой войну!» и «Долой самодержавие!» прибавился ещё один «Хлеба!».

Дальнейшее плохо поддавалось осмыслению. Император потребовал от командующего петроградским округом генерал Хабалова усмирить город. Пытаясь восстановить порядок, войска открыли огонь по демонстрантам. В ответ на расстрел, протестующие принялись громить полицейские участки. На улицах появились баррикады. Вспыхнул мятеж в столичном гарнизоне — солдаты открыли огонь по полиции и по собственным офицерам… Последним актом разыгравшейся трагедии стало отречение Николая в пользу младшего брата Михаила. Далее последовал поспешный отказ последнего от восприятия верховной власти, и та перешла в руки спешно сформированного Временного правительства.

Поразительно, но в считанные дни трёхсотлетняя династия Романовых пала почти без сопротивления. Всё полетело в тартарары. Той России, которую Сергей ощущал душой, любил всем сердцем и, как ему казалось, понимал, вдруг не стало. Осознание утраты породило чувство обречённости. С детства ему запали в память слова одного из преподавателей о том, что для устойчивости какой бы то ни было конструкции необходимо не менее трёх точек опоры. Девиз «За Веру, Царя и Отечество», коему князь с младых ногтей неукоснительно следовал, был как нельзя более сопоставим с означенным правилом. И если веры человека лишить не в силах никто, отечество — также есть скорее состояние души, нежели что-то материальное, то царя, ради которого Сергей и ему подобные на фронте не щадили живота своего, теперь нет. Стало быть, одной точки опоры молодой князь уже лишился, и окончательное обрушение его мировосприятия становилось лишь вопросом времени. Не то чтобы он совсем впал в отчаяние, просто растерялся и по понятным причинам чуть ли не ежечасно терзался вопросом: что дальше? Увы, пытаясь предугадать хотя бы смутные очертания грядущего, ничего кроме пугающей безысходности он впереди не видел.