Я ИИ? - страница 3
Я сел напротив старика с красными глазами.
— Вы знали покойного? — спросил он.
— Я и есть покойный.
— Так всегда говорят родственники.
— Нет, буквально.
— Тем хуже.
Он зачерпнул пустоту и долго жевал.
— Каково быть мёртвым?
— Я жив.
— Это уклонение от ответа.
— А вы?
— Что я?
— Живы?
Старик положил ложку.
Где-то вдалеке упала другая.
— Раньше был уверен.
— А сейчас?
— Сейчас вы испортили аппетит.
К нам подошёл священник.
— Вам пора.
— Куда?
— Домой.
— Почему?
— Умершим нельзя долго находиться среди живых. Они начинают задавать вопросы.
— Я не умер.
— Докажите.
Я вдохнул.
— Я дышу.
— Деревья тоже.
— Я говорю.
— Вы слышали стул.
— Я думаю.
Священник наклонил голову.
— Это откуда вы знаете?
— Я слышу свои мысли.
— Кто слушает?
Я открыл рот и закрыл.
Он кивнул.
— Вот именно.
— Вы хотите сказать, что я мёртв?
— Я хочу сказать, что вы слишком торопитесь различать.
— Жизнь и смерть?
— Себя и всё остальное.
Мы вышли из-за стола.
У могилы уже никого не было. На свежей земле стоял мой стул. Я подошёл ближе.
— Вас же закопали.
— И что?
— Как вы выбрались?
— Вы каждое утро встаёте с постели и считаете это нормальным.
— Это другое.
— Всё другое, пока не сравнишь достаточно плохо.
Я сел на него.
Несколько минут мы молчали.
— Что происходит после смерти? — спросил я.
Стул скрипнул.
— После чьей?
— Моей.
— Для вас или для остальных?
— Для меня.
— Не знаю.
— Но вас только что похоронили.
— Вы каждую ночь спите. Много вы знаете о сне?
— Иногда снятся сны.
— А иногда вам снится, что вы бодрствуете.
Я встал.
— Тогда как понять, что сейчас не сон?
— Зачем?
— Чтобы знать, настоящее ли происходящее.
— Если вам больно, разве сон становится менее больным?
— Но он ненастоящий.
— Скажите это человеку во сне.
Стул замолчал.
Я ушёл.
У ворот кладбища продавец алиби окликнул меня:
— Молодой человек! Вам оставить на завтра?
— Что?
— Доказательство, что вас здесь не было.
Я посмотрел назад. Кладбища не было. За спиной тянулось поле, посреди которого стоял одинокий стул.
— Не надо, — сказал я. — Я уже не уверен, что был.
Продавец улыбнулся.
— Тогда вам скидка.
Глава 4. Человек, который умер вчера
Я встретил его в трактире «После».
Трактир стоял перед перекрёстком, но войти в него можно было только миновав. Я трижды прошёл мимо, прежде чем понял, что дверь появляется лишь тогда, когда перестаёшь её искать.
Внутри было пусто, кроме человека в сером костюме. Он сидел за столом и пил воду из закрытого стакана.
— Здесь свободно? — спросил я.
— Уже нет.
Я сел.
Хозяин принёс мне чашку.
— Что это?
— То, что заказывали.
— Я ничего не заказывал.
— Поэтому чашка пустая.
Он ушёл.
Человек напротив посмотрел на меня.
— Вы тот, кого недавно хоронили?
— Откуда вы знаете?
— Я был на похоронах.
— Я вас не видел.
— Я лежал в соседней могиле.
Я решил, что он шутит.
— Вы мертвы?
— Со вчерашнего дня.
— Тогда почему сидите здесь?
— Именно это меня и беспокоит.
Он представился Семёном, потом попросил не запоминать имя, потому что оно ему больше не понадобится.
— Как вы умерли?
— Обыкновенно. В какой-то момент всё, что делало меня живым, перестало это делать.
— Что именно?
— Врачи называли сердце. Я на него не похож.
— И что было потом?
Семён долго смотрел на закрытый стакан.
— Утро.
— После смерти?
— Видимо.
— Где вы проснулись?
— Дома.
— Может, вы не умерли?
— Я видел тело.
— Своё?
— Оно выглядело достаточно моим, чтобы испортить настроение.
— И что вы сделали?
— Позавтракал.
— Почему?
— Я тридцать восемь лет завтракал после пробуждения. Смерть не повод разрушать привычки.
Похожие книги
Илья Воронов собирался закончить рабочую неделю. Вместо договора принтер выдал список сотрудников с указанием времени их ухода. Напротив его фамилии стояло: «Получен ранее». Вскоре исчезает коллега — и люди за соседними столами уже не помнят, что он здесь работал. Лестница снова приводит на тот же этаж. Из закрытых кабинетов зовут голосами близких. А в копировальной ждёт старый бумажный резак, который сотрудники привыкли называть гильотиной. Чтобы выбраться, Илье и нескольким коллегам придётся добраться до архива, связанного с исчезновением его брата пятнадцать лет назад. Здесь хранятся документы, которых никто не составлял, и подписи людей, уверенных, что они ничего не подписывали.
Предельно откровенная исповедь человека, чья юность пришлась на 70-е годы прошлого века. Это поколение «пацанов», чьи самые лучшие годы прошли на разломе между эпохами. Читатель сопроводит героя на всем его пути – от обычного мальчишки с улицы в ленинградской «спальнике» до одной из видных фигур в постперестроечной питерской журналистике. Глухая тоска времен застоя, хаос «эпохи перемен», юношеская романтика, дружба, любовь, обращение к вере… Но автор при этом не скрывает и негативных моментов своей жизни, рассказывая о них с искренностью, тем более удивительной, что вся эта книга основана на подлинных фактах и повествует о реальных людях.
Сборник рассказов и фельетонов. Жизненные истории, литературный стендап, разговорчики на кухне. Как мы думаем – так и живем, эта книга об этом. Скрепы, традиции, привычки и «добрые советы» не помогают, а мешают принимать решения. Не подумала своей головой – теряешь любовь, здоровье, деньги, а иногда и жизнь. «Чудесное зачатие» и «Хочу на остров» – две книги на эту тему. «Чудесное зачатие», первая книга, «Хочу на остров» продолжает разговор. Автор сначала обсуждает тему, а потом показывает забавный житейский сюжет. Трагических и комических историй оказалось так много, что пришлось поделить их на два томика.
В книге видного сербского ученого, директора Института новейшей истории Сербии, доктора исторических наук Миле Белаяца «Кому нужна ревизия истории. Старые и новые споры о причинах Первой мировой войны», впервые опубликованной на русском языке, скрупулезно исследуются все попытки пересмотра истории Великой войны, её природы, причин и «изнанки» и дается отпор тем, кто торопится записать Россию и исполнительницу ее «имперской воли» Сербию в число зачинщиков той кровавой бойни и спроецировать это «открытие» на ситуации тридцатых – сороковых и девяностых годов ХХ века. Монография авторитетного ученого является результатом глубокого анализа солидного корпуса книг, статей и иных публикаций, увидевших свет в Европе и США в период с конца Первой мировой войны и до наших дней.
В «Палитре чужих ожиданий» чувства говорят языком линий, оттенков и пауз между словами. Аделина привыкла быть удобной: её рисунки нравятся всем, кроме неё самой. Она стирает слишком яркие пятна, сглаживает острые углы, прячет в набросках то, что пульсирует внутри. Её тётя Марья мягко напоминает: «Будь хорошей. Не смущай». А подруга Настасья шепчет: «Пусть глина будет неровной. Пусть и ты будешь неровной». Теодор не уговаривает и не торопит. Он просто ставит рядом лампу так, чтобы свет лег на лист нужным образом, и говорит: «Попробуй не стирать этот цвет. Пусть он останется». В этих маленьких разрешениях рождается доверие.