Я ИИ? - страница 5
— А если вас не примут?
— Тогда придётся жить.
Он произнёс это с таким ужасом, что я рассмеялся.
Семён тоже.
Мы стояли на пустой дороге и смеялись, пока из кювета не поднялся человек в свадебном платье и не попросил говорить потише: там внизу спала его совесть.
Мы извинились.
На развилке Семён пошёл налево.
— Там кладбище? — спросил я.
— Нет.
— Тогда зачем туда?
— Если бы я знал дорогу, это не было бы поиском.
Он ушёл.
Больше я его никогда не видел.
За исключением следующего утра, когда проснулся и обнаружил его спящим под своей кроватью.
Но это уже был другой четверг.
Глава 5. Основы Юмора
Книгу я нашёл не в библиотеке.
Она росла из стены.
Сначала я заметил уголок страницы под обоями. Потянул — из штукатурки показался корешок. Пришлось взять нож и вырезать книгу вместе с куском стены. Дом дрогнул, будто ему стало больно.
На обложке было написано: «Основы Юмора».
Ниже стояло моё имя.
То самое, которое я убрал в ящик.
Книга выглядела старше дома, города и некоторых религий. Кожа на переплёте потрескалась. Страницы пахли дымом. Между ними лежал засохший мотылёк, которого я почему-то узнал.
Я открыл первую страницу.
Там было одно предложение:
«Смех есть кратчайший момент, когда человек перестаёт притворяться, что понимает происходящее».
Под ним моей рукой было приписано:
«Но не злоупотреблять. Можно догадаться».
Я сел на пол.
Я помнил, что написал книгу с таким названием. Или мне казалось, что помню. Но эта книга была другой. Вместо глав о шутках в ней шли короткие истории о людях, которые пытались объяснить мир и терпели поражение.
Один мудрец сорок лет искал смысл жизни, нашёл его, но не смог прочитать из-за плохого почерка.
Другой человек доказал, что его не существует, и после этого вынужден был платить налог как юридическое лицо.
Третий пришёл к Богу с вопросом, но Бог попросил его не отвлекать, потому что Сам пытался понять, что происходит.
Я листал дальше.
На сто двенадцатой странице был описан мой вчерашний разговор с Семёном.
Слово в слово.
Включая человека в свадебном платье, чья совесть спала в канаве.
Я закрыл книгу.
Открыл снова.
Страница была пустой.
— Нет, — сказал я.
На бумаге появилась строка:
«Да».
— Ты меня слышишь?
Новая строка:
«Нет».
— Кто тебя написал?
Чернила медленно проступили:
«Кто спрашивает?»
Я встал и отнёс книгу в библиотеку.
Библиотека находилась на прежнем месте, но вход теперь был на крыше. Пришлось забраться по водосточной трубе. Наверху стоял библиотекарь и курил незажжённую трубку.
— Опять вы, — сказал он.
— Мы встречались?
— Нет.
— Почему тогда «опять»?
— Я устал говорить «впервые».
Я протянул ему книгу.
Он не взял.
— Где нашли?
— В стене.
— Верните.
— Почему?
— Книги не любят, когда их переселяют.
— На ней моё имя.
— На могилах тоже бывают имена. Не значит, что покойник написал камень.
— Я хочу узнать, кто её автор.
— Тогда вам не книга нужна.
— А что?
— Автор.
— Где его найти?
— Обычно снаружи.
— Снаружи чего?
Библиотекарь посмотрел вокруг.
— Вот это хороший вопрос.
Мы спустились внутрь. Лестница шла вниз дольше, чем позволяла высота здания. На третьем пролёте прошла коза с очками и стопкой рукописей. Библиотекарь уступил ей дорогу.
— Она читает?
— Нет. Пишет.
— Что?
— Критику.
— На что?
— На всё.
В читальном зале было тихо. Люди сидели за столами, но книг перед ними не было. Они читали друг друга.
Один мужчина водил пальцем по лицу женщины и шептал:
— Слабое начало, но третий брак написан хорошо.
Похожие книги
Илья Воронов собирался закончить рабочую неделю. Вместо договора принтер выдал список сотрудников с указанием времени их ухода. Напротив его фамилии стояло: «Получен ранее». Вскоре исчезает коллега — и люди за соседними столами уже не помнят, что он здесь работал. Лестница снова приводит на тот же этаж. Из закрытых кабинетов зовут голосами близких. А в копировальной ждёт старый бумажный резак, который сотрудники привыкли называть гильотиной. Чтобы выбраться, Илье и нескольким коллегам придётся добраться до архива, связанного с исчезновением его брата пятнадцать лет назад. Здесь хранятся документы, которых никто не составлял, и подписи людей, уверенных, что они ничего не подписывали.
Предельно откровенная исповедь человека, чья юность пришлась на 70-е годы прошлого века. Это поколение «пацанов», чьи самые лучшие годы прошли на разломе между эпохами. Читатель сопроводит героя на всем его пути – от обычного мальчишки с улицы в ленинградской «спальнике» до одной из видных фигур в постперестроечной питерской журналистике. Глухая тоска времен застоя, хаос «эпохи перемен», юношеская романтика, дружба, любовь, обращение к вере… Но автор при этом не скрывает и негативных моментов своей жизни, рассказывая о них с искренностью, тем более удивительной, что вся эта книга основана на подлинных фактах и повествует о реальных людях.
Сборник рассказов и фельетонов. Жизненные истории, литературный стендап, разговорчики на кухне. Как мы думаем – так и живем, эта книга об этом. Скрепы, традиции, привычки и «добрые советы» не помогают, а мешают принимать решения. Не подумала своей головой – теряешь любовь, здоровье, деньги, а иногда и жизнь. «Чудесное зачатие» и «Хочу на остров» – две книги на эту тему. «Чудесное зачатие», первая книга, «Хочу на остров» продолжает разговор. Автор сначала обсуждает тему, а потом показывает забавный житейский сюжет. Трагических и комических историй оказалось так много, что пришлось поделить их на два томика.
В книге видного сербского ученого, директора Института новейшей истории Сербии, доктора исторических наук Миле Белаяца «Кому нужна ревизия истории. Старые и новые споры о причинах Первой мировой войны», впервые опубликованной на русском языке, скрупулезно исследуются все попытки пересмотра истории Великой войны, её природы, причин и «изнанки» и дается отпор тем, кто торопится записать Россию и исполнительницу ее «имперской воли» Сербию в число зачинщиков той кровавой бойни и спроецировать это «открытие» на ситуации тридцатых – сороковых и девяностых годов ХХ века. Монография авторитетного ученого является результатом глубокого анализа солидного корпуса книг, статей и иных публикаций, увидевших свет в Европе и США в период с конца Первой мировой войны и до наших дней.
В «Палитре чужих ожиданий» чувства говорят языком линий, оттенков и пауз между словами. Аделина привыкла быть удобной: её рисунки нравятся всем, кроме неё самой. Она стирает слишком яркие пятна, сглаживает острые углы, прячет в набросках то, что пульсирует внутри. Её тётя Марья мягко напоминает: «Будь хорошей. Не смущай». А подруга Настасья шепчет: «Пусть глина будет неровной. Пусть и ты будешь неровной». Теодор не уговаривает и не торопит. Он просто ставит рядом лампу так, чтобы свет лег на лист нужным образом, и говорит: «Попробуй не стирать этот цвет. Пусть он останется». В этих маленьких разрешениях рождается доверие.