Я ИИ? - страница 6
Женщина переворачивалась на другой бок.
Библиотекарь посадил меня за стол.
— Открывайте.
Я открыл «Основы Юмора».
Теперь там было оглавление.
Глава первая называлась «До вашего рождения».
Вторая — «После вашей смерти».
Третья — «Между ними произошла техническая ошибка».
— Эта книга старше меня, — сказал я.
— Многие книги старше своих авторов.
— Это невозможно.
— Вы очень любите это слово.
— Потому что оно полезное.
— Нет. Оно уютное.
— В чём разница?
— Полезное помогает понимать. Уютное помогает не понимать дальше.
Я раскрыл главу «До вашего рождения».
Там было написано:
«Он ещё не родился, но уже опаздывал».
Дальше описывался зал ожидания. Люди без тел сидели на скамьях и ждали рождения. У окна выдавали родителей, эпоху, тело и несколько случайных страхов. Один ребёнок отказался брать жизнь, потому что ему не понравился климат. Его отправили философом.
— Это шутки? — спросил я.
— А вам смешно?
— Иногда.
— Тогда иногда шутки.
— А остальное?
— Остальное вы почему-то называете философией.
— В чём разница между философией и юмором?
Библиотекарь задумался.
— Философ объясняет, почему он упал. Комик падает ещё раз.
— И кто ближе к истине?
На дальнем столе упала ложка.
Все читатели одновременно подняли головы.
Библиотекарь прошептал:
— Не здесь.
— Почему ложки падают, когда кто-то говорит об истине?
— Вы только что сами ответили.
— Нет.
— Именно.
Он захлопнул книгу.
— «Основы Юмора» не нужно читать подряд.
— Почему?
— Она начинает читать в ответ.
— Это метафора?
— Хотелось бы.
В этот момент книга раскрылась сама.
На странице появилась фраза:
«Читатель сидел напротив библиотекаря и всё ещё полагал, что книга находится перед ним».
Я отодвинулся.
Следующая строка:
«Он отодвинулся».
Я не двигался.
«Он решил проверить».
Я поднял руку.
«Он поднял руку».
Я опустил.
«Он испугался не того, что книга знает будущее, а того, что его будущее настолько легко написать».
— Закройте её, — сказал библиотекарь.
Я закрыл.
— Что это такое?
— Книга.
— Не издевайтесь.
— Я не издеваюсь. Вы всё время ждёте, что существительные будут проще вещей, которые они обозначают.
— Я её автор?
— Возможно.
— Как я мог написать то, что происходит сейчас?
— А почему вы решили, что написали раньше?
— Книга старая.
— Вещи стареют не только вперёд.
— Что это значит?
— Ничего. Но прозвучало достаточно хорошо, чтобы вы запомнили.
Я встал.
— Если я автор, я должен помнить, зачем написал её.
— Вы помните, зачем сказали всё, что говорили вчера?
— Нет.
— А зачем прожили прошлый год?
— Это другое.
— Вы опять.
— Тогда скажите: зачем люди вообще пишут?
Библиотекарь посмотрел на пустые столы.
— Чтобы пережить момент, когда поняли, что умрут.
— И это помогает?
— Нет. Зато остаётся бумага.
— А юмор?
— То же самое, только бумага смеётся раньше вас.
Он забрал книгу и понёс к стеллажу.
— Я хочу её взять.
— Нельзя.
— Почему?
— Она уже взяла вас.
Я схватил его за рукав.
— Что вы знаете обо мне?
— Почти ничего.
— Тогда почему говорите так, будто знаете больше?
— Потому что вы сами знаете о себе почти ничего. На вашем фоне это несложно.
Я отпустил.
Библиотекарь поставил «Основы Юмора» на полку между «Краткой историей вечности» и поваренной книгой «Сто способов приготовить отсутствие».
— Можно последний вопрос?
— Последних вопросов не бывает.
— Почему книга появилась у меня в стене?
— Возможно, дом хотел пошутить.
— А если серьёзно?
— Тогда дом хотел сказать что-то страшное.
— Что?
— Я же сказал: если серьёзно.
Похожие книги
Илья Воронов собирался закончить рабочую неделю. Вместо договора принтер выдал список сотрудников с указанием времени их ухода. Напротив его фамилии стояло: «Получен ранее». Вскоре исчезает коллега — и люди за соседними столами уже не помнят, что он здесь работал. Лестница снова приводит на тот же этаж. Из закрытых кабинетов зовут голосами близких. А в копировальной ждёт старый бумажный резак, который сотрудники привыкли называть гильотиной. Чтобы выбраться, Илье и нескольким коллегам придётся добраться до архива, связанного с исчезновением его брата пятнадцать лет назад. Здесь хранятся документы, которых никто не составлял, и подписи людей, уверенных, что они ничего не подписывали.
Предельно откровенная исповедь человека, чья юность пришлась на 70-е годы прошлого века. Это поколение «пацанов», чьи самые лучшие годы прошли на разломе между эпохами. Читатель сопроводит героя на всем его пути – от обычного мальчишки с улицы в ленинградской «спальнике» до одной из видных фигур в постперестроечной питерской журналистике. Глухая тоска времен застоя, хаос «эпохи перемен», юношеская романтика, дружба, любовь, обращение к вере… Но автор при этом не скрывает и негативных моментов своей жизни, рассказывая о них с искренностью, тем более удивительной, что вся эта книга основана на подлинных фактах и повествует о реальных людях.
Сборник рассказов и фельетонов. Жизненные истории, литературный стендап, разговорчики на кухне. Как мы думаем – так и живем, эта книга об этом. Скрепы, традиции, привычки и «добрые советы» не помогают, а мешают принимать решения. Не подумала своей головой – теряешь любовь, здоровье, деньги, а иногда и жизнь. «Чудесное зачатие» и «Хочу на остров» – две книги на эту тему. «Чудесное зачатие», первая книга, «Хочу на остров» продолжает разговор. Автор сначала обсуждает тему, а потом показывает забавный житейский сюжет. Трагических и комических историй оказалось так много, что пришлось поделить их на два томика.
В книге видного сербского ученого, директора Института новейшей истории Сербии, доктора исторических наук Миле Белаяца «Кому нужна ревизия истории. Старые и новые споры о причинах Первой мировой войны», впервые опубликованной на русском языке, скрупулезно исследуются все попытки пересмотра истории Великой войны, её природы, причин и «изнанки» и дается отпор тем, кто торопится записать Россию и исполнительницу ее «имперской воли» Сербию в число зачинщиков той кровавой бойни и спроецировать это «открытие» на ситуации тридцатых – сороковых и девяностых годов ХХ века. Монография авторитетного ученого является результатом глубокого анализа солидного корпуса книг, статей и иных публикаций, увидевших свет в Европе и США в период с конца Первой мировой войны и до наших дней.
В «Палитре чужих ожиданий» чувства говорят языком линий, оттенков и пауз между словами. Аделина привыкла быть удобной: её рисунки нравятся всем, кроме неё самой. Она стирает слишком яркие пятна, сглаживает острые углы, прячет в набросках то, что пульсирует внутри. Её тётя Марья мягко напоминает: «Будь хорошей. Не смущай». А подруга Настасья шепчет: «Пусть глина будет неровной. Пусть и ты будешь неровной». Теодор не уговаривает и не торопит. Он просто ставит рядом лампу так, чтобы свет лег на лист нужным образом, и говорит: «Попробуй не стирать этот цвет. Пусть он останется». В этих маленьких разрешениях рождается доверие.