К позднему вечеру всё было кончено. Когда машинки наконец смолкли, в студии воцарилась оглушительная тишина. Девочки лежали без сил, их тела горели огнём, а грудные клетки тяжело и шумно вздымались. Мастера, тяжело дыша, снимали перчатки — они были измотаны не меньше.
Макс аккуратно протёр торс Насти очищающей пенкой. Лиза приподняла голову и посмотрела на подругу.
От самых ключиц, ровной, идеальной линией, как воротник глухой водолазки, вниз уходила сплошная чёрная броня. Она полностью закрывала плечи, руки, рёбра и грудь, сливаясь со спиной. Настины груди стали частью монолита — гладкого, угольного, иссиня-чёрного. То же самое мастера заканчивали делать на теле Лизы.
— Ну и ну... — тихо выдохнул Дэн, молодой мастер. — Я видел много блэкворка. Но вы двое... вы просто переписали своё тело заново.
Настя медленно перевела взгляд на Лизу. На её губах, несмотря на дикую слабость и подступающую лихорадку, заиграла торжествующая, почти безумная улыбка отличницы, которая только что сдала самый главный экзамен в своей жизни.
— Мы сделали это, Лиз, — прошептала она, и её горячие пальцы сильнее сжали руку подруги. — Теперь мы закрыты спереди. По пояс... под нашими рубашками больше нет ничего светлого.
Такси везло их обратно через Дворцовый мост. Нева за окном казалась такой же свинцовой и равнодушной, как эта чёрная краска, которая теперь стала частью их самих. Настю и Лизу колотило так сильно, что зубы стучали в такт колесам машины. Адреналиновый откат после забитых рёбер и груди был в разы страшнее, чем после спины. Организм кричал от шока.
Спереди они были туго, до хруста замотаны в защитную плёнку. Кожа под ней пылала, лимфа смешивалась с излишками угольного пигмента, превращая их торсы в подобие блестящих латексных панцирей.
Когда они наконец переступили порог квартиры, силы оставили их окончательно.
— Лиз... даже не думай ложиться, — Настя оперлась лбом о холодную стену коридора. Каждое слово давалось с трудом, потому что на вдохе рёбра пронзала сотня мелких ножей. — На спину нельзя — там старый блэкворк еще помнит боль. На живот нельзя — теперь там ад.
Это был тупик. Единственным положением, которое не приносило сумасшедшей судороги, оказалось сидение на полу, вытянув ноги и слегка откинув голову на диван. Так они и замерли: две абсолютно голые по пояс девушки, чьи тела от ключиц до талии были закатаны в непроницаемую, глянцевую тьму.
Первые трое суток превратились в кошмар, который они позже назовут «днями тишины».
* Дыхание вполовину: Забитые рёбра не позволяли сделать глубокий вдох. Они дышали поверхностно, часто, как испуганные птицы. Любой смешок или попытка заговорить громче обычного отзывались такой режущей болью, что из глаз брызгали слёзы.
* Квест с водой и таблетками: Налить воду было невозможно — при подъёме руки мышцы груди натягивались и тянули за собой горящую кожу. Лиза садилась на колени перед Настей, придерживая стакан губами, пока Настя, превозмогая боль, помогала ей пальцами. Обезболивающее они пили по часам, карауля каждую минуту облегчения.
* Сон стоя: Спать они не могли ни на животе, ни на спине. В итоге они соорудили на полу «гнездо» из всех имеющихся в доме подушек и матраса, усевшись полубоком-полусидя, подперев друг друга забитыми плечами. Это был единственный способ забыться сном хотя бы на пару часов.
На четвёртый день пришло время снимать плёнку. В ванной было душно от пара. Настя стояла перед Лизой, её руки дрожали. Снимать присохший пластик с нежной кожи груди и стёртых ареол было изощрённой пыткой.
