Сзади, от самой шеи, ровной, идеальной линией начинался угольный монолит. Он плавно перетекал в чёрные рукава и уходил вниз, под резинку шорт. Две девчонки, две идеальные выпускницы, выглядели теперь как существа из другой, загадочной и пугающей вселенной.
— Ну вот и всё, Лизок, — тихо сказала Настя, глядя на их отражения. — Половина дела сделана. Мы наполовину сотканы из темноты.
Лиза провела ладонью по своей спине — кожа была гладкой, новой и абсолютно чёрной. Страха больше не было. Было только дикое предвкушение того, что они заполнят эту тьму до самого конца.
Они лежали на животах, абсолютно нагие, чтобы ни одна ниточка, ни один шов домашней одежды не смел коснуться горящей, заживающей кожи на спинах. В комнате было тепло от старого питерского радиатора. Окна заволокло густым вечерним туманом, отсекающим их маленькую квартиру от всего остального мира.
Таблетки немного притупили острую боль, оставив лишь тяжёлое, пульсирующее тепло. Настя лежала, подложив согнутую в локте чёрную руку под подбородок, и внимательно смотрела на Лизу. Лиза повернула голову к ней. В этом полумраке, без одежды, они выглядели странно и гипнотически: идеально прокрашенные, угольные рукава и глухая чернота, уходящая со спины на бока, резко контрастировали с пока ещё чистой, фарфоровой кожей спереди.
Настя опустила взгляд чуть ниже, туда, где грудь Лизы мягко прижималась к простыне.
— Лиз, — тихо, почти интимным шёпотом произнесла Настя. Её голос в тишине комнаты прозвучал как заклинание. — А теперь только представь...
Лиза шевельнулась, не сводя глаз с подруги.
— Что?
— Наши груди, — Настя едва заметно улыбнулась, и в её глазах заплясали опасные искорки. — Помнишь, как в школе мальчики на них пялились? Как заглядывали в вырезы, когда мы сдавали экзамены? Все эти дурацкие взгляды, оценки, стандарты... Соски, ареолы, нежная белая кожа, на которую все зарились. Скоро всего этого просто не будет. Они станут тьмой.
Лиза затаила дыхание. Она посмотрела на свою грудь, потом на Настину. Мысль, которую озвучила подруга, была радикальной, почти кощунственной для обычного человека, но для них двоих она прозвучала как высшая форма освобождения.
— Они станут такими же чёрными, как наши руки и спина, — продолжала нараспев Настя. — Плотный, матовый монолит. Идеально ровная заливка. Никаких акцентов, никаких деталей, которые социум считает «сексуальными» или «привлекательными». Мы просто закроем это для всех навсегда. Это будет принадлежать только нам. Под рубашкой будет просто глухой чёрный холст.
По телу Лизы пробежала волна мурашек, и это было не от прохлады. Представление о том, как угольно-чёрная краска поглотит самые интимные, уязвимые части её тела, вызывало внутри дикую смесь робости и пьянящего восторга. Это было сродни стиранию себя прежней — той правильной девочки-отличницы, которой все пытались управлять.
— Это... это будет ощущаться совсем иначе, да? — тихо спросила Лиза, представив, как тату-машинка пойдёт по чувствительной коже груди, превращая её в монолит.
— Да, — Настя протянула руку и кончиками пальцев своей полностью забитой, чёрной руки едва коснулась чистой кожи на предплечье Лизы, там, где тьма ещё не успела воцариться. — Это будет абсолютная свобода, Лиз. Мы станем живыми произведениями искусства, спрятанными в футляры из джинсов и закрытых маек. Ни один человек в метро, в институте, на будущей работе даже не догадается, что под строгой тканью наши тела полностью сотканы из ночи.
