— Тяни, Насть... просто тяни, не жалей, — прошептала Лиза, вцепившись пальцами в край раковины. Её ногти побелели.
Настя аккуратно, подтрунивая над собственным страхом, подцепила край и потянула плёнку вниз, поливая кожу прохладной водой. Когда пластик наконец отделился, Лиза со стоном облегчения закрыла глаза. Настя бережно, самыми кончиками пальцев начала наносить заживляющую мазь. Под её ладонью больше не было той девичьей, мягкой кожи, к которой все привыкли. Там был плотный, матовый, бархатистый монолит. Тьма легла идеально — густая, без единого просвета, полностью поглотив прежние контуры.
Когда они поменялись местами, и Лиза мазала Настю, в зеркале над раковиной они впервые увидели себя полностью.
От самых ключиц, образуя идеальную прямую линию — словно край дорогой глухой водолазки — вниз уходил угольный панцирь. Он обтекал рёбра, полностью заливал грудь, превращая тела в монолитные скульптуры. Выше ключиц — привычные лица отличниц, нежная шея, чистая кожа. Ниже — абсолютная, вечная ночь.
Настя повернулась к Лизе, её кожа блестела от мази.
— Посмотри на нас, Лиз. Мы стёрли всё, что они могли оценивать. Мы стёрли всё, что они считали уязвимым. Под одеждой теперь действительно только тьма.
Лиза провела рукой по своей груди — ощущение было странным, кожа казалась чужой, но внутри росло дикое, ни с чем не сравнимое чувство контроля над собственным телом. Они разделили эту боль до конца. Теперь их тайна была заперта внутри этого чёрного кокона.
Через неделю, когда воспаление окончательно спасло, они впервые решили примерить свои обычные вещи. Лиза достала из шкафа белую хлопковую рубашку, застегнула её на все пуговицы до самого верха и посмотрела в зеркало. Из него на неё глядела прилежная студентка, готовая к парам в институте. Ни единого намека, ни единого контура не проступало сквозь плотную ткань.
Настя подошла сзади, точно так же одетая в закрытую чёрную майку, и положила свои забитые руки ей на плечи.
— Ну что, девочки в рубашках, — тихо сказала она. — Мир даже не представляет, кто мы теперь такие.
Они лежали на спине, абсолютно нагие, на большой кровати посреди своей притихшей питерской квартиры. Спины, забитые месяц назад, уже полностью зажили, став гладкими и матовыми, но теперь огнём горела вся передняя часть тел.
Это было странное, гипнотическое зрелище. Две девчонки, вытянувшись в струнку, неподвижно смотрели в потолок, где лениво кружили тени от оконных рам. Их пальцы были крепко сплетены между кушетками ещё в салоне, и здесь, дома, они так и не разомкнули рук. Ладони у обеих были горячими, сухими от подступающего жара, но этот замок из пальцев оставался их единственным заземлением.
— Насть... — тихо, на самом выдохе позвала Лиза, боясь шевельнуться. Каждый вдох после рёбер отзывался внутри глухим, тяжёлым давлением. — Мы ведь сделали это.
— Сделали, — так же тихо ответила Настя. Она лежала бледная, с каплями пота на висках, но взгляд её был абсолютно чистым и торжествующим.
Они синхронно повернули головы друг к другу. Из-за защитной плёнки, стягивающей торсы от ключиц до самого пояса, их тела казались отлитыми из тёмного, глянцевого стекла. Краска под пластиком смешивалась с лимфой, создавая ощущение, что на них надеты глухие, космические доспехи. От прежних Насти и Лизы остались только лица, шеи, кисти рук и всё, что было ниже пояса. Вся средняя часть их тел была стерта, поглощена угольным монолитом.
