Лиза закрыла глаза, чувствуя, как внутри окончательно выстраивается эта ментальная стена между ними и всем остальным миром. Страх перед будущей болью отступил, уступив место фанатичному нетерпению. Ей безумно захотелось, чтобы этот год свободы пролетел как можно продуктивнее, чтобы этот чёрный кокон поскорее замкнулся, оставив их наедине с их грандиозной тайной.
Прошёл ещё месяц. Спины зажили идеально, превратившись в ровное, матовое полотно глубокого угольного цвета. Теперь, когда Настя и Лиза смотрели друг на друга со спины, казалось, что на них надеты глухие, облегающие чёрные гидрокостюмы. Но спереди они всё ещё оставались обычными девчонками с бледной фарфоровой кожей.
В студию на Фонтанке они вернулись с прежним ледяным упорством. Мастера уже не спорили. Макс и Олег только молча переглянулись, когда Настя озвучила план:
— Забиваем всю переднюю часть по пояс. За один цикл сеансов. Всё сразу — ключицы, грудь, торс. И рёбра.
— Рёбра — это ад, девчонки, — глухо сказал Олег, раскладывая на столе стерильные модули. — Там кожа тонкая, а кости прямо под ней. Машинка будет бить по рёбрам, и боль будет отдавать в лёгкие, вам будет трудно дышать. Вы уверены, что выдержите такой объём за раз?
— Мы выдержим, — ответила Лиза. В её голосе больше не было девчоночьей робости. За эти месяцы боль стала для них понятным, почти осязаемым попутчиком.
Кушетки снова сдвинули вплотную. На этот раз они легли на спину. Настя и Лиза повернули головы друг к другу. Перед ними на потолке лофта тускло горели промышленные лампы, а прямо над их телами склонились четверо мастеров. Макс и Яна встали над Настей, Олег и Дэн — над Лизой.
В воздухе повисла плотная, звенящая тишина, которую через секунду разорвал привычный, тяжёлый рёв четырёх мощных машинок.
— Ну что, отличницы, прощайтесь со своей чистой кожей, — тихо сказала Яна и поднесла широкий магнум к Настиной ключице.
Когда первые иглы одновременно вошли в их кожу, Лиза до хруста сжала кулаки. Боль от ключиц была острой, режущей, но когда мастера начали спускаться ниже, к груди, ощущения изменились. Это была глухая, обжигающая боль. Нежная кожа ареол и груди принимала чёрный пигмент неохотно, её приходилось прокрашивать плотно, круг за кругом. Лиза видела, как Настя тяжело, прерывисто дышит, глядя в потолок, а её пальцы инстинктивно ищут руку Лизы. Они снова сплели пальцы — мокрые от пота, ледяные от адреналина.
Но самый настоящий кошмар начался, когда машинки дошли до рёбер.
Олег предупреждал, но реальность оказалась хуже. Каждый удар широкого пучка игл по межреберным промежуткам отзывался дикой, невыносимой вибрацией внутри всего тела. Казалось, что тату-машинка бьёт прямо по внутренним органам, вышибая воздух из лёгких. Лиза почувствовала, как по её щекам покатились слёзы — не от страха, а от чистого физического шока. Ей казалось, что она больше не может сделать полноценный вдох.
— Дыши, Лиз... дыши со мной, — сквозь зубы прохрипела Настя. Она сама была бледной как полотно, на лбу выступили крупные капли пота, но её взгляд, прикованный к Лизе, оставался яростным и твёрдым. — На раз — вдох, на два — выдох. Мы забираем эту тьму. Она наша.
Лиза зацепилась за её голос, как за спасательный круг. Она начала дышать в такт рваному Настиному дыханию. Вдох — игла режет рёбра, выдох — краска заливает торс.
Час за часом фарфоровая белизна их тел исчезала под безжалостными руками мастеров. Чёрный монолит поднимался от живота вверх, поглощая рёбра, заливая грудь, стирая нежные розовые контуры ареол, превращая всё в единую, непроницаемую, матовую ночь. Больше не было «женского» или «мужского», «сексуального» или «вульгарного». Рождалась чистая, первобытная тьма.
