Читать онлайн Владислав Ковалев - До самого порога

как их рисовали на стенах храмов

Лиэна

Сны · Граница

Ей снились все спящие мира

Дейрон

Война · Спор

Спорил громче всех в Совете

Сивель

Жизнь · Рост

Держала чашу, из которой пьёт всё живое

Грамнар

Земля · Основа

На нём держались материки

Ориан

Море · Течение

Знал, куда идти всякой воде

Астэр

Звёзды · Пространство

Расставлял звёзды и расстояния

Иллен

Знание · Истина

Отвечал тому, кто правильно спросит

Морвен

Смерть · Переход

Ведёт мёртвых через реку

В снах Элиара не было теней.

Лиэна заметила это не сразу: боги снятся друг другу редко, а когда снятся, то смотрят мимо, как соседи на лестнице. Снов у неё было много. Каждую ночь мир ложился спать, и каждую ночь она слышала его — весь, сразу, как слышат дождь по большой крыше. Круглый зал дышал. Под куполом, который был не из камня и не из воздуха, поднимались и опускались тысячи тысяч вдохов: рыбак у сетей, ребёнок с горячим лбом, старуха, которой снилась мать, солдат, которому снилась война, и другой солдат, которому снилась та же война с другого берега. Лиэна ходила между ними босиком. Она любила этот звук больше, чем любой храм.

Она умела выбирать лицо. Рыбаку она приходила рыбачкой, ребёнку — тёплой ладонью на лбу, солдату — женщиной, которая ждёт на пороге. Лица были настоящие: каждое она брала у того, кто спал, и возвращала, уходя. Своего у неё не было. Она давно не жалела об этом. Если у тебя нет одного лица, тебе есть куда войти.

Сон Элиара она нашла случайно — как находят в чужом доме комнату, где горит свет, хотя хозяева легли.

Там было светло. Ровно, от края до края, без источника. Свет стоял в его сне, как стоит вода в полной чаше, и в этом свете не было ничего: ни пола, ни стен, ни людей. Не было и теней. Лиэна долго стояла на пороге и не могла понять, что её тревожит, пока не поняла: в этом сне ничего не отбрасывало тени, потому что ничего, кроме света, там не было.

Сны бывают страшные. Сны бывают пустые. Но у каждого сна есть край — место, где он кончается и начинается другой. У его сна края не было.

Она ушла оттуда тихо и в ту ночь долго сидела под куполом, слушая, как дышат рыбаки.

Через сорок ночей ей приснилось своё.

Боги видят сны редко, и почти всегда это не сны. Лиэне снились весы. Старые, бронзовые, тёмные, на которых ничего не лежало. Чашки висели пустые — и всё равно одна медленно опускалась, будто кто-то невидимый клал на неё гирю за гирей, не торопясь. Стука не было. Был счёт. Ровный, бесконечный, без голоса.

Она проснулась — если богиня снов просыпается — и поняла, что видела не сон. Видела то, что когда-то было. Или будет. Под весами, глубоко, лежало что-то огромное и неподвижное, как гора под туманом, и оно не спало. Оно считало.

Все Девять знали, кого они когда-то заперли. Никто из Девяти не говорил об этом вслух.

Лиэна понимала, что одной ей этого не разобрать. Сон был слишком старый, слишком тяжёлый; символы ложились один на другой, как листы в книге, которую кто-то уронил в воду. Нужен был тот, кто знал старых богов в лицо. Тот, кто служил им раньше, чем Девять стали Девятью.

Таких было двое. Морвен молчал, уходил в свою реку и не любил вопросов. Элиар — светлый, ровный, спокойный, тот, кто первым сказал «хватит» и первым поднял руку — улыбался и всегда отвечал.

Она пошла к Элиару. Она знала, какие у него сны. Она пошла всё равно.

Потом, в последний миг, она поймёт, что это и была ловушка: не сон о весах, а то, что идти больше было не к кому.

— Покажи, — сказал он.

Он сидел против неё в её доме — в том месте, которое смертные называли бы садом, если бы видели. У смертных для него слов не было. Лиэна выбрала для гостя скамью под деревом, которое росло корнями вверх, и чашку с водой, в которой отражалось не небо, а чей-то сон о небе. Так в её доме встречали гостей. Она не знала, умеет ли он пить из таких чашек. Он не пил.

Лица у него не было.

Она видела его много раз, на советах, на войне, и всегда он был в свете, и свет был ему лицом. Здесь, у неё, где каждый приходил таким, каким себя помнил, он пришёл таким же: свет, ровный, тёплый, и внутри света ничего. Лиэна по привычке протянула ему лицо — простое, доброе, лицо пахаря из Тиресса, который в эту ночь видел во сне, как его дочь выходит замуж. Гость не взял.

— Мне не нужно, — сказал он мягко. — Говори так.

Голос был тёплый. Как вода, которую долго держали в ладонях.

— Словами не выйдет, — сказала Лиэна. — Сон старый. Он не ложится в слова. Его можно только увидеть.

— Тогда покажи.

Она медлила.

Она знала свой закон лучше, чем кто-либо знал свой. Она держала границу — между сном и явью, между твоим и моим, между одним «я» и другим. Пока она стояла на этой границе, каждый, кто спал, оставался собой, даже если ему снилось, что он — птица или ветер. Её дом был открыт для всех снов мира, но в её собственную голову не входил никто. Потому что граница держится, пока её держат, а того, кого ты впустил сама, граница больше не держит.

Она это знала. Она смотрела на ровный свет напротив и вспоминала сон без теней.

— Ты боишься меня, — сказал он. Не спросил.

— Я тебя не понимаю, — сказала Лиэна. — Это хуже.

— Это честно. — Свет чуть колыхнулся, как будто гость улыбнулся. — Я тоже не понимаю тебя. У тебя нет одного лица. Мне всегда казалось, что это опасно. Ты — дверь, а через дверь можно войти с любой стороны.

— Можно, — сказала она. — Поэтому я не впускаю.

— Тогда не впускай. — Он поставил нетронутую чашку на траву. — Я уйду. А ты останешься одна с тем, что считает под водой. Скажи мне только, что он делает.

— Считает.

— Что?

— Всё.

Свет помолчал.

— Я знаю, кто это, — сказал он. — Я служил ему. Я знаю, что он собирается делать, когда досчитает. Но я не знаю, когда. Это — у тебя в голове. Не у меня.

Это была правда. Лиэна слышала правду так же, как слышала дыхание спящих: правда дышит ровно. Его слова дышали ровно. Всё в нём было ровно.

Она подумала о рыбаке, о ребёнке с горячим лбом, о солдатах на двух берегах одной войны. О том, что будет с ними, когда счёт дойдёт до конца.

И открыла.

Он вошёл, как гость.

Сначала — осторожно, на порог. Она чувствовала его, как чувствуют руку на плече: тёплый, спокойный, внимательный. Он не трогал ничего. Он смотрел, куда она показывала: весы, пустые чашки, счёт без голоса, тяжесть под туманом. Она вела его по сну, как водят слепого по незнакомому дому, — здесь ступенька, здесь низкая притолока, — и он шёл за ней послушно и тихо.

— Вижу, — говорил он. — Да. Вижу.

Потом — ещё шаг. Он прошёл через сон о весах и оказался там, где не был никто. В ней.

Здесь тоже был круглый зал, только меньше, и вместо чужих вдохов в нём лежали её собственные: всё, что она помнила, всё, что видела в чужих снах за все века, тысячи лиц, которые она брала на ночь и возвращала. Они висели под куполом, как фонари на празднике.

Гость остановился.

— Как много, — сказал он. И в первый раз голос у него дышал не ровно.

Лиэна поняла в тот же миг. Не умом — кожей, как спящий понимает, что в комнате кто-то есть.

Свет больше не стоял на пороге. Он заполнял. Не торопясь, не ломая, — так заполняет комнату утро: сначала угол, потом стену, потом пол, и вот уже нет места, где была бы тень. Её лица под куполом бледнели одно за другим. Не гасли — светлели, теряли черты, становились ровными, одинаковыми, как свет. Рыбачка. Тёплая ладонь. Женщина на пороге. Все — одно.

Граница не держала. Она сама сняла её, своими руками, для гостя.

— Не бойся, — сказал он. Голос был тёплый, как плед, которым укрывают на ночь. — Так будет лучше. У тебя слишком много лиц. Им холодно поодиночке. Я соберу их. Я согрею.

Она хотела закричать — и поняла, что кричать некому. В её доме не было никого, кроме света. Она хотела закрыть дверь — двери больше не было. Она хотела выбрать лицо, своё, хоть одно, чтобы было за что держаться, — и все лица были одним, тёплым, без черт.

Тогда она сделала то единственное, что умела лучше всех в мире.

Она спряталась.

Не вся. Вся бы не уместилась.

Крошечный кусок — меньше сна, меньше вздоха, меньше той пылинки, что видит ребёнок в луче между ставнями. Последний свой край. Ту точку, где она ещё была Лиэной, а не светом. Она сжала её в себе, как сжимают в кулаке монету, когда грабят дом, — и стала искать, куда положить.

В её доме прятать было негде: дом горел ровным белым огнём. Во сны смертных — нельзя: туда он придёт следом, он теперь знал все двери. В землю, в воду, в небо — везде он найдёт, потому что он будет искать везде.

Не будет искать только в одном месте.

Там, где держит сам.

Свет стоял в ней, огромный и тёплый, и в середине его было то, чем он брал. Не рука — смертные сказали бы «рука», потому что у них нет другого слова. Ладонь. Раскрытая, широкая, тёплая. Та, что уже лежала на её последнем лице и вот-вот должна была сомкнуться.

У того, кто берёт, в собственной руке не ищут.

Она положила себя туда. Тихо. Как кладут подарок в ладонь спящему ребёнку, чтобы утром нашёл.

— Держи, — сказала Лиэна. Без голоса. Ему или себе — уже было всё равно. — Держи крепче. Ты же этого хотел.

Свет сомкнул руку.

По всему Эйрдану в ту ночь люди проснулись разом.

Рыбак у сетей сел и не понял, где он. Ребёнок с горячим лбом открыл глаза и позвал мать чужим голосом. Солдаты на двух берегах одной реки вскочили и долго смотрели через воду друг на друга, потому что на один миг каждый увидел свой дом глазами другого. Старухе, которой снилась мать, приснилась чужая мать, и она проплакала до утра, не зная о ком.

На один миг небо стало белым, без источника. Потом погасло.

Никто не знал, что это было. Хронисты записали: «В ту ночь все видели один сон». Какой — записать не смогли. Каждый помнил своё, и у каждого во сне был свет, и в свете — никого.

Пятьсот лет у света будет болеть ладонь.

Не сильно. Как заноза, которую не видно и не достать. Он будет держать в этой руке войны, храмы, державы и смерти семерых, и всякий раз, сжимая пальцы, он будет чувствовать маленькую холодную точку в самой середине. Он будет думать, что это след. Что это память о первом. Что это пройдёт.

Оно не пройдёт.

Оно будет спать — как спят те, кто умеет ждать. Не считая. Не зовя. Просто лежать в тёплой ладони, свернувшись, как зерно под снегом, и помнить одно-единственное: что когда-то у неё было своё лицо, и что его у неё взяли в гостях.

И однажды кто-то, кому снится один и тот же сон, придёт и спросит, кто там, в ладони.