Читать онлайн Владислав Ковалев - Долги не умирают

как их рисовали на стенах храмов

Лиэна

Сны · Граница

Ей снились все спящие мира

Дейрон

Война · Спор

Спорил громче всех в Совете

Сивель

Жизнь · Рост

Держала чашу, из которой пьёт всё живое

Грамнар

Земля · Основа

На нём держались материки

Ориан

Море · Течение

Знал, куда идти всякой воде

Астэр

Звёзды · Пространство

Расставлял звёзды и расстояния

Иллен

Знание · Истина

Отвечал тому, кто правильно спросит

Морвен

Смерть · Переход

Ведёт мёртвых через реку

Вода начала слушать после полудня.

Маргит заметила это первой, потому что больше было некому. Капитан Оссендорп спал у себя в каюте после обеда, как спал каждый день тридцать лет подряд, и на бриге знали: если «Хильда» тонет, сначала дай капитану доспать. Боцман сидел на шпиле и чинил башмак. Рулевой смотрел на компас. А Маргит Тарвес, девятнадцати лет, лоцман с острова Сель, впервые в жизни нанятая не отцом и не дядей, а чужим человеком за чужие деньги, стояла на баке и смотрела на воду так, как её учили смотреть с пяти лет.

Мать говорила: море всегда говорит. Ты только не перебивай.

Море говорило. Южная вода к западу от Вельсары была тёплая, синяя, ленивая, с длинной пологой зыбью, которая приходила с юго-запада и уходила на северо-восток, — как дыхание большого спящего зверя. Маргит знала эту зыбь с детства. Знала, что здесь, посреди пустой воды, где до любого берега три дня, под ней идёт течение — широкое, тёплое, медленное, на север. Течение было старое. Старше карт. Лоцманы с Сели звали его Дорогой: если потерялся, ляг на Дорогу, и она вынесет тебя к Вельсаре, как река выносит щепку.

После полудня Дорога замедлилась.

Маргит не видела этого. Она чувствовала — подошвами через палубу, ладонью на планшире. Так чувствуют, что человек, который шёл рядом, замедлил шаг: ещё идёт, но уже прислушивается. «Хильда» шла под всеми парусами, а вода под кильватером слушала.

Не их. Вниз.

— Тарвес, — сказал боцман со шпиля, не поднимая головы от башмака. — Ты чего на воду уставилась, как кошка на мышиную нору?

— Ничего, — сказала Маргит.

Она соврала. Ей было девятнадцать, и она боялась, что, если скажет вслух «вода слушает», её спишут в первом же порту.

Она сняла с крюка фонарь — свой, мамин, жёлтый, с закопчённым стеклом и медной ручкой, который взяла с собой на счастье, — и зачем-то крепко прижала его к боку, хотя до вечера было далеко.

К третьей склянке пропала зыбь.

Это заметили все. Палубу перестало качать — так, будто кто-то медленно опускал ладонь на воду и прижимал. Паруса ещё были полны, но нос больше не поднимался и не опускался, и звук был не тот. Обычно вода у форштевня шипит. Сейчас она шептала.

Рулевой оторвался от компаса и посмотрел на Маргит. Она не знала почему на неё. Наверное, потому, что она тоже смотрела.

Боцман отложил башмак.

— Буди капитана, — сказал он юнге.

Капитан Оссендорп вышел на палубу в рубахе, босиком, с отпечатком подушки на щеке. Постоял у грот-мачты, задрав голову, посмотрел на паруса, на воду, на небо. Небо было чистое, синее, высокое. Ни облака.

— Штиль идёт, — сказал он. — Штиль, бывает. Убирай брамсели, Кох.

— Это не штиль, — сказала Маргит.

Все посмотрели на неё.

Она стояла на баке с фонарём у бока, тощая, в отцовской куртке, которая была ей велика, и чувствовала, как горят уши.

— Ветер есть, — сказала она. — Вода не идёт. Течение стоит. Дорога стоит, капитан. Я её с детства знаю. Она не стоит никогда.

Оссендорп смотрел на неё долго. В его серых глазах всегда сидела усмешка. Сейчас её не было.

— Не стоит никогда, — повторил он.

— Никогда.

— А сейчас стоит.

— Сейчас — слушает, — сказала Маргит. И сама испугалась этого слова, потому что оно было правильное.

Капитан не засмеялся.

Он подошёл к борту, перегнулся и долго смотрел вниз. Потом плюнул в воду — по старому обычаю, «на удачу». Плевок упал и остался лежать на воде. Вокруг него не разошлось ни круга. «Хильда» уходила вперёд, а он лежал на месте, как монета на столе.

— Убирай всё, Кох, — сказал капитан тихо. — Всё убирай. Ложимся в дрейф.

Ветер кончился к закату.

Он не стих. Он кончился — на полуслове, как кончается песня, когда певцу зажали рот. Паруса, уже подобранные, повисли. Вымпел на мачте упал вдоль древка и больше не шевелился. И стало слышно, что звуков нет.

Звуки были — скрип рангоута, шаги, чьё-то дыхание, — но они не уходили. Обычно звук на море уходит далеко-далеко. Сейчас он падал у самых ног. Боцман что-то сказал юнге в трёх шагах от Маргит, и она увидела, как у него шевелятся губы, но услышала только «…воды…» — и всё.

Солнце садилось в воду. И в воде, отражённое, садилось второе солнце, и они касались краями, и отражение не дрожало. Ни одной морщинки. Как будто внизу было не море, а лист тёмного стекла, и под стеклом ещё одно небо.

Матросы собирались у бортов. Кто-то молился шёпотом — старой молитвой Ориану, морскому, которой учат на Сели детей: «Держи нас на ладони, держи». Маргит тоже шевелила губами. Она не помнила, когда начала.

Потом пришёл туман.

Он не наполз с горизонта, как ползут туманы. Он поднялся из воды — сразу везде, тонкий, белый, по колено, по пояс, по плечи, — и вода под ним стала не видна, а небо над ним осталось чистым, и в небе загорались звёзды. Звёзды стояли не на своих местах — чуть-чуть, на волос, как стоят вещи в доме, куда ночью кто-то заходил.

И тогда она увидела.

Далеко, в миле от «Хильды», может быть, больше — на воде расстояния врали, — в тумане стоял столб.

Сначала она подумала: смерч. Потом — ничего не подумала, потому что такого слова не было. Вода поднималась из моря вверх. Сплошной стеной, широкой, как башня, и высокой, как десять мачт, — поднималась, переливалась, падала обратно в себя и снова поднималась. Как будто море встало на дыбы и не могло лечь. В ней ходили огни — зелёные, синие, тусклые, как ходят огни в глубокой воде у Сели в летние ночи, когда цветёт море. Посреди мёртвой стеклянной воды эта единственная — текла. Как течёт кровь в жилах, как течёт Дорога.

Маргит поняла, что смотрит на того, кому молятся на Сели. Она не знала, откуда поняла. Просто поняла — так же, как поняла днём, что вода слушает.

Фигура из воды стояла и тоже слушала. Вниз. Под себя. Туда, куда весь день прислушивалась Дорога.

Под морем что-то было.

Маргит не видела его. Но лоцман читает, что под водой, по тому, как ведёт себя вода над ним, — и сейчас вода вела себя так, как над огромной скалой, которой не было на картах. Неподвижной. Как гора, которая лежит на дне под туманом и не спит. И вся вода вокруг столба тянулась к этой горе и замирала над ней, как замирает человек над колодцем, из которого раздался голос.

А сверху был свет.

Он не был луной. Луны не было. Он не был звёздами. Он просто был — ровный, белый с золотом, со всех сторон сразу, как бывает светло в полдень в облачный день, когда солнца не видно, а светло. Он лёг на туман сверху. Тихо. Без теней. Маргит подняла руку и посмотрела на неё — у руки не было тени. У мачты не было тени. У столба из воды не было тени.

Ей стало тепло. Сразу и всей. Хотелось лечь на палубу и уснуть. Хотелось сказать спасибо.

Она прижала к груди мамин фонарь. Медная ручка была холодная. Это помогло.

Тёмную фигуру она увидела, когда та была уже у самого столба.

Высокая. Человеческая — почти. В длинном плаще с капюшоном. Она шла по воде под туманом медленно, как идёт человек по последней ступени лестницы в темноте. Свет сверху обтекал её. Не ложился. Огибал, как вода огибает камень. Там, где был плащ, было темнее, чем ночь, а под капюшоном — Маргит потом всю жизнь спорила сама с собой, видела она это или придумала, — под капюшоном ворочалось что-то, похожее на дым над торфяником.

Столб из воды повернулся к ней.

У него не было лица. Но он повернулся. Огни в нём качнулись и поплыли к тёмной фигуре, как плывут к знакомому.

Тёмная фигура подняла руку.

Рука в перчатке легла на воду, которая текла, и задержалась. Как ложится ладонь на лоб больному.

Фигура склонила голову.

Над морем, над туманом, над стеклянной водой, через милю и через тишину, в которой звук падал у самых ног, Маргит услышала одно слово. Тихое. Усталое. Не мужское и не женское.

— Прости.

И вода остановилась.

Она остановилась вся. Столб не упал — он замер, как замерзает струя в мороз, прозрачный, зелёно-синий, с застывшими огнями внутри. Огни в нём погасли — один за другим, сверху вниз, медленно, как гаснут окна в городе. Туман перестал подниматься. Звёзды перестали мерцать.

Свет сверху стал ярче.

Маргит закрыла глаза и всё равно видела его сквозь веки — белое, ровное, огромное. А потом свет потянулся. Вверх. К одной точке. Тонкими нитями, как волос, — из столба, из тумана, из воды, из её собственных глаз, — и она почувствовала, как что-то тянет за самое дно зрачков, и вцепилась в фонарь так, что медная ручка впилась в ладонь.

Тёмная фигура стояла у столба, и её тоже тянуло. Маргит видела: нити шли и от неё. Только не вверх. Они шли в неё. Как вода уходит в песок.

Потом всё кончилось.

Свет погас — не стал темнее, а просто перестал быть, как перестаёт звук, когда закрываешь дверь. Тёмной фигуры не было. Был туман, и звёзды не на своих местах, и мёртвая стеклянная вода до самого горизонта, и посреди неё, вдали, — столб. Прозрачный. Неподвижный. Как колонна в храме, из которого ушли люди.

Сверху что-то падало.

Маргит увидела это, потому что смотрела вверх. Медленно, кружась, как лист в безветрие, оттуда, где тёмная рука легла на текущую воду, летело что-то серо-голубое, тонкое, рваное. Как угол, оторванный от большого полотна, когда его тянут в разные стороны.

Он упал у самого борта «Хильды».

Никто на палубе этого не видел. Матросы лежали, кто где стоял, и спали. Капитан Оссендорп сидел у грот-мачты, привалившись к ней спиной, с открытыми глазами, и улыбался во сне. Рулевой спал, обняв штурвал. Боцман спал, сжимая башмак.

Не спала только Маргит. Она так и не узнала почему. Может быть — потому, что держалась за холодную медь.

Она взяла отпорный крюк и перегнулась через фальшборт. Вода была гладкая и твёрдая на вид, как лёд. Крюк вошёл в неё без всплеска.

Лоскут был лёгкий. Мокрый. Холодный. Размером с ладонь, с рваными краями, из чего-то, что было похоже на парусину и на кожу, и не было ни тем, ни другим. Маргит положила его на палубу и поднесла к нему мамин фонарь.