Читать онлайн Владислав Ковалев - Не отдавай свету

как их рисовали на стенах храмов

Лиэна

Сны · Граница

Ей снились все спящие мира

Дейрон

Война · Спор

Спорил громче всех в Совете

Сивель

Жизнь · Рост

Держала чашу, из которой пьёт всё живое

Грамнар

Земля · Основа

На нём держались материки

Ориан

Море · Течение

Знал, куда идти всякой воде

Астэр

Звёзды · Пространство

Расставлял звёзды и расстояния

Иллен

Знание · Истина

Отвечал тому, кто правильно спросит

Морвен

Смерть · Переход

Ведёт мёртвых через реку

К третьей неделе болезни Лира научилась слышать, как растут её ногти.

Звук был тонкий, сухой, как скрип пера по пергаменту, и шёл он изнутри пальцев, оттуда, где кость переходит в кость. Днём его заглушали голоса, шаги матери за стеной, колокол храма Перехода, бивший к службам. Ночью оставался только он.

Ногти приходилось срезать утром и вечером. Мать делала это молча, тупыми портновскими ножницами, и складывала обрезки в чашку из-под молока, чтобы потом сжечь. Обрезки были серые, слоистые, как сланец. Целитель из храма Жизни, приходивший в первую неделю, сказал, что сжигать правильно, и больше не приходил. Его сила, объяснил он, только ускорит то, что уже идёт. Серая лихорадка не лечится ростом. Серая лихорадка и есть рост.

Лира лежала на спине и смотрела на свою руку поверх одеяла. В свете свечи кожа на тыльной стороне ладони была похожа на лишайник на старом камне: светлые разводы, круги внутри кругов, тонкие трещины, которые к утру становились глубже. Если не двигать пальцами, она почти ничего не чувствовала. Если двигать, кости ныли так, будто им было тесно.

Им и было тесно. Всё в ней росло без меры, как растут леса за рекой, о которых рассказывали возчики. Деревья, которые за одно лето проглатывают деревню вместе с колодцем. Лира никогда их не видела. Теперь ей казалось, что видела.

Кассиан спал, уронив голову на край кровати.

Он пришёл из храма на закате, ещё в серой рясе послушника, и сел на табурет, не снимая её. Сказал, что отец Тальберт отпустил его до утра. Это было неправдой: отец Тальберт отпускал его до утра уже девять ночей подряд, а значит, Кассиан просто перестал спрашивать. Лира не стала его ловить. Она ни разу не поймала брата на лжи, хотя он лгал плохо. Ей нравилось, что он вообще пытается.

Он держал её за руку, пока мог. Потом рука у него разжалась, и голова опустилась на одеяло, рядом с её бедром, и он задышал медленно и тяжело, как дышат люди, которые не спали по-настоящему много дней.

Лира смотрела на его затылок. Волосы у него были отцовские, тёмные и жёсткие, и на макушке торчал вихор, который не брала никакая вода. Ей хотелось протянуть руку и пригладить его, но рука была тяжёлой, а пальцы снова тихо скрипели изнутри, и она решила, что ничего, пусть торчит.

— Ты обещал, — сказала она шёпотом, не для того, чтобы разбудить.

Он обещал в тот вечер, когда целитель ушёл в последний раз и мать заплакала в сенях, думая, что её не слышно. Кассиан тогда сел на этот же табурет и сказал очень спокойно, тем голосом, каким, наверное, говорили в храме: что он послушник Перехода, что он учится этому три года, что он уже провожал людей до границы. Что это не страшно, если рядом кто-то есть. Что он будет рядом и проводит её сам, до самого порога, и дальше она пойдёт одна, но к тому времени ей уже не будет страшно.

— Ты же провожал старого Мартина, — сказала тогда Лира. — Мартин кричал.

— Мартин всю жизнь кричал, — ответил Кассиан. — Он и на рынке кричал.

Она засмеялась, и от смеха у неё заболели рёбра, и он испугался, и это было почти хорошо.

Теперь он спал, а граница была рядом. Лира знала это так же, как знают, что в соседней комнате открыли окно: по сквозняку. Сквозняк шёл не снаружи. Он шёл откуда-то из-под кровати, из-под пола, из того места внутри, где у людей обычно ничего нет. Пол под босыми ногами, если бы она сейчас встала, был бы холодным. Она откуда-то знала это совершенно точно, хотя ноги её лежали под одеялом и уже давно ничего не чувствовали.

Свеча на столе горела ровно. Пламя чуть клонилось к окну.

Потом оно перестало клониться.

Лира не сразу поняла, что изменилось. Звук исчез первым: не стало скрипа в пальцах, не стало дыхания Кассиана, не стало далёкой собаки, которая лаяла за огородами с самого заката. Тишина была не такая, как ночью. Ночная тишина всегда чем-то полна. Эта была пустой, как вычерпанный колодец.

Пламя свечи стояло неподвижно. Не горело, не дрожало, просто стояло, жёлтое, острое, как вырезанное из меди. Над ним в воздухе висела пылинка. Лира смотрела на неё долго и не могла понять, что с ней не так, пока не поняла: пылинка не падала.

Кассиан не дышал. Спина у него не поднималась. Лира хотела закричать, но горло было тяжёлым, как всё её тело, и только глаза двигались, и она повела ими к окну.

За окном не было ветра. Ветка яблони, которая всегда скреблась о ставню, застыла на полпути. Над крышами Нижнего Вельда, над храмом с его чёрным колоколом, над далёкими холмами небо было тёмное и ровное, и звёзды стояли, как им положено. А потом свет начал собираться.

Он не приходил откуда-то. Он стягивался отовсюду: из звёзд, из пламени свечи, из её собственных глаз, она почувствовала, как что-то тянет за самое дно зрачков. Светлые нити, тонкие, как волос, текли по небу к одной точке, высоко над холмами, и точка становилась ярче, ярче, и всё вокруг становилось темнее, потому что свет уходил туда. Мир, подумала Лира, пытается куда-то перейти. Весь. Целиком. Как человек, который встаёт с постели.

И тут она поняла, почему видит это. Все замерли. Мать за стеной, собака, Кассиан, пламя. Все, кроме тех, кто уже стоял на пороге. Она стояла на пороге. Пол под ногами, которых она не чувствовала, был холодный, как она и знала.

Кто-то был в комнате.

Он стоял между кроватью и окном, и свет, текущий к точке над холмами, обходил его, как вода обходит камень. Высокий. Плащ, капюшон, перчатки. Одежда как у богатого путника. Но под одеждой не было тела. Там, где должны были быть лицо и шея, медленно ворочался тёмный дым, густой, как дым над торфом, и ткань держала форму, потому что дым её держал.

Лира подумала, что должна бояться. Ей не было страшно. Кассиан обещал, что страшно не будет, и вот не было. Может быть, это и есть тот, кто приходит за людьми, когда их провожают. Может быть, Кассиан всё-таки успел.

Фигура опустилась на одно колено у кровати. Капюшон повернулся к Кассиану, и она смотрела на него, на его вихор, на его руку, разжатую на одеяле. Смотрела долго, если в остановившемся мире бывает «долго». Лире показалось, что фигура узнала его. Что она знает, кто он такой, лучше, чем знает сам Кассиан.

Потом капюшон повернулся к ней.

Глаз не было. Был дым, и в глубине дыма тёмное становилось ещё темнее, как в колодце, когда наклоняешься и долго смотришь вниз.

— Прости меня, — сказал он.

Голос был тихий и очень усталый. Не мужской и не женский. Так мог бы говорить старик, который всю жизнь сторожил переправу и сам ни разу не переправился.

— Мне нужно спрятать это там, где он не станет искать. У тех, кто уходит, не ищут.

Он взял её руку. Перчатка была холодной, но под ней ничего не было, просто холод, и Лира почувствовала, как её серые, тесные, скрипящие пальцы разжимаются сами собой, без боли, впервые за три недели без боли. Он положил что-то ей в ладонь и сомкнул её пальцы поверх.

Это было тёплое. Маленькое, лёгкое, длиной с её мизинец. Гладкое, с отверстиями, как у дудочки, которую отец когда-то вырезал ей из бузины. Тёплое так, как бывает тёплым горло у птицы, если взять её в руки: живым теплом, которое бьётся.

— Держи, — сказал он. — Не отдавай свету.

Лира хотела спросить: какому свету? Тому, что над холмами? Свече? Но губы не двигались, а точка над холмами стала такой яркой, что на неё нельзя было смотреть, и фигура встала, и Лира увидела, что дым под капюшоном редеет. Свет обходил его, но теперь и его тянуло туда же, к точке, нитями, тонкими, как волос. Он таял. Так тают люди, которых провожают, подумала Лира. Так, наверное, таю и я.

— Его зовут Кассиан, — сказала она. Или подумала. В остановившемся мире это было одно и то же.

— Я знаю, — ответил дым. — Он придёт.

Потом свет ударил.

Звука не было. Был белый, полный, со всех сторон сразу, и в этом белом Лира перестала видеть комнату, окно, свечу, брата, и почувствовала только две вещи: холод под босыми ногами и тепло в ладони. Она шагнула. Порог был прямо перед ней, и за ним было что-то широкое и тихое, похожее на реку в тумане, и она шагнула и не перешла. Тепло в ладони держало её, как держит за руку человек, который не хочет отпускать. Она стояла на самом пороге, одной ногой там, другой нигде, и не могла ни вперёд, ни назад.

Белое схлынуло.

Пламя свечи качнулось и снова потянулось к окну. Ветка яблони скребнула ставню. За огородами залаяла собака, сбившись, как будто забыла, на что лаяла. Где-то в Нижнем Вельде заплакал ребёнок, потом другой, потом заскрипели двери, и чей-то голос спросил в темноте: «Что это было? Ты видел? Что это было?»

Кассиан вздрогнул во сне, но не проснулся. Он дышал медленно и тяжело, уронив голову на одеяло, рядом с её бедром. Вихор на макушке торчал.

Лира лежала и смотрела на него. Пальцы её больше не скрипели. Рука на одеяле была серой, неподвижной и сжатой в кулак, и внутри кулака было тепло.

Она хотела разбудить его. Хотела сказать: смотри, ты успел, ты всё-таки успел, тут кто-то был. Хотела сказать: я стою на пороге, а дальше не идётся, позови меня обратно или проводи до конца, ты же обещал.

Но губы не двигались, а холод под ногами поднимался всё выше.

Кассиан спал. Он обещал проводить её до самой границы.

Он проспал.