Грань камней - страница 5

Миша стоял в стороне, прижав ладони к ушам, хотя вокруг было тихо. — Я слышу, — прошептал он, глядя на чашу. — Как будто внутри что-то шевелится. Как будто оно ждёт.

Толик нервно сглотнул: — А жертвы? Ты говорила про жертвы. Что нужно?

Анна Петровна подняла на него тяжёлый взгляд: — Не кровь. Не мясо. Здесь ценят другое. Здесь берут то, что ты не сможешь потом вернуть.

Она подошла к Лие и протянула ей старую, потёртую тетрадь в коричневом переплёте. — Это мои записи. Всё, что я знала. Всё, что помнила. Это пойдёт в чашу. Как плата за вопрос.

Лия взяла тетрадь, чувствуя, как её пальцы становятся ледяными. — А если этого мало?

Старуха посмотрела на неё долго, будто пытаясь прочитать что-то за её глазами. — Тогда оно спросит у тебя что-то своё. И ты отдашь. Не потому что хочешь, а потому что не сможешь не отдать.

Когда все приготовления были закончены, Анна Петровна встала в центре круга, подняла руки и начала говорить. Это был не язык, который Лия знала. Слова звучали грубо, гортанно, будто каждое из них было выточено из камня и покрыто ржавчиной. Они не складывались в предложения — они били, как удары, и воздух между камнями дрожал от каждого звука.

Миша вдруг рухнул на колени, хватая ртом воздух. — Оно… оно слышит, — выдохнул он. — Оно уже здесь.

Толик хотел броситься к нему, но Анна Петровна резко махнула рукой, не прерывая своего заклинания: — Не двигайся. Любое движение — это приглашение.

В этот момент колокольчик тихо звякнул — не от ветра, а сам по себе. Звук был тонким, почти детским, но в нём слышалось что-то древнее, безжалостное. Из трещин между камнями потянулась та самая белёсая дымка, но теперь она была гуще, плотнее, будто в ней плавали крошечные искры.

Чаша в центре круга начала медленно вращаться, хотя никто её не касался. Её края потемнели, стали почти чёрными, а внутри появилась густая, маслянистая тень, которая пульсировала в такт словам Анны Петровны.

И тогда из этой тени поднялся голос. Он не принадлежал ни человеку, ни зверю. Он был соткан из шёпота тысяч голосов, которые говорили одновременно, перекрывая друг друга, и всё же в этом хаосе можно было разобрать отдельные слова:

«Что вы хотите знать?»

Лия почувствовала, как её сердце замирает, а потом начинает биться так сильно, что кажется, будто оно хочет вырваться из груди. Она шагнула вперёд, к чаше, и произнесла, стараясь, чтобы голос не дрожал: — Кто вы? Что вы делаете здесь?

Тень в чаше шевельнулась, и голос ответил — теперь чётко, почти ласково, как будто ей делали одолжение:

«Мы были здесь всегда. Мы — память этого места. Мы — те, кого забыли, но кто не забыл. А ты… ты пришла, чтобы вспомнить. Или чтобы стать частью памяти».

Миша застонал, уткнувшись лбом в землю: — Оно смотрит… я чувствую, как оно смотрит мне в затылок.

Толик, который до этого стоял неподвижно, вдруг сорвался с места и бросился к краю круга. Но не успел он сделать и трёх шагов, как земля под его ногами будто провалилась, и он рухнул, хватаясь за воздух. Когда он поднялся, его глаза были широко раскрыты, а лицо — белым, как мел. — Мои руки… — прошептал он. — Мои руки… они не мои.

Лия хотела броситься к нему, но тень в чаше вдруг вытянулась вверх, превращаясь в высокую, тонкую фигуру — не такую, как та, что они видели днём, а более плотную, более реальную. Фигура подняла руку, и в её ладони вспыхнул маленький огонёк, похожий на тлеющий уголь.