Мэр-попаданец - страница 2

Камень не шелохнулся.

Он надавил сильнее. Потом встал и, оглядевшись, не смотрит ли кто, попрыгал. Камень лежал так, будто его не клали, а он сам вырос из земли и решил остаться навсегда. Это была не плитка, это были крупные светлые плиты, чуть отливающие перламутром, подогнанные одна к другой так плотно, что между ними не пролезло бы лезвие. В швах не росла трава. Края не были сколоты. Посередине плиты были слегка истёрты — так истирается камень, по которому ходили не год и не десять лет.

Виктор Павлович присел на корточки и долго смотрел на этот стёртый камень. Он видел много мостовых. Он их, можно сказать, коллекционировал: принимал, подписывал, оплачивал, снова принимал. Но такой он не видел никогда. Это была мостовая, которую положили один раз.

Он поднялся, отряхнул брюки и только тогда заметил, что пальто на нём мокрое от мартовского снега, а вокруг стоит тёплый, безветренный, совершенно июньский день.

Улица спускалась к реке, и он пошёл вниз, потому что больше идти было некуда.

Дома здесь не строили, их, кажется, выращивали. Белый камень нижних этажей переходил в живое дерево верхних: стволы, толстые, как колонны областного драмтеатра, поднимались из стен и раскидывали над крышами кроны, а в развилках ветвей прятались балконы, мостки и круглые окна. Листья шелестели над головой, и в каждом окне стояли цветы. Не пластиковые. Виктор Павлович специально подошёл и потрогал.

Нигде не было заборов. Ни профнастила, ни сетки-рабицы, ни баннеров «Здесь будет». Ничего здесь не «будет», вдруг понял он. Здесь всё уже было, и давно.

У реки улица выходила на небольшую площадь. Посреди площади стоял фонтан, который

работал! И какой это был фонтан! О нет, это был привычный круглый бассейн с ржавой трубой по периметру и насадками изрыгающими струю воды как бы говорящую всем заинтересованным: “фонтан, одна штука - есть”. Это было произведение искусства, заставившее Виктора Павловича остановиться. Вода поднималась из чаши, которую держали на плечах четыре каменные фигуры, высокие, с длинными узкими лицами, и падала обратно с тихим звоном, будто кто-то пересыпал серебро. Четыре фигуры изображали, судя по всему, времена года. Весна держала в свободной руке ветку в цвету, Лето — колосья, Осень — гроздь винограда, а Зима — сосульку, и Виктор Павлович отвёл от неё глаза. Каменные одежды были вырезаны так тонко, что казалось, подуй ветер, и складки шевельнутся. Над их головами вода не била струёй, а поднималась медленным витым столбом, похожим на стеклянную колонну. На самом верху столб раскрывался, как цветок, и рассыпался на десятки тонких нитей, которые сплетались в воздухе, будто кто-то невидимый заплетал косу. Нити падали в малые чаши, расставленные лесенкой одна под другой, переливались из чаши в чашу, и каждая звенела на свой лад. Виктор Павлович не сразу понял, что фонтан не просто звенит, а играет: тихую, неспешную мелодию без начала и конца. В брызгах над площадью висела радуга. Она не исчезала, когда он двигал головой, а оставалась на месте, словно её там закрепили навсегда. На дне большой чаши была выложена мозаика: ночное небо, две луны и звёзды из какого-то камня, который светился сквозь воду даже днём. Между звёздами лениво ходили золотые и алые рыбы. Вода была настолько прозрачной, что Виктор Павлович мог бы пересчитать на дне монеты, если бы хоть кто-нибудь догадался их туда бросить. Камень чаши позеленел от времени, но нигде не потрескался. На бортике лежала табличка с надписью, состоящей из сплошных завитков. Цифр в надписи Виктор Павлович не разобрал, но судя по тому, сколько лишайника наросло на табличке, фонтан был старше Краснозаборска. Старше вообще всего, что Виктор Павлович видел в жизни, кроме, пожалуй, Аркадия Семёновича.