Михна - страница 2

Солнце поднялось быстро.

К полудню первого дня песок раскалился так, что босые – а босых было больше половины – шли на цыпочках, перебирали ногами, как по углям. Жрецы не останавливались. Песня не останавливалась. Три ноты вверх, две вниз.

Первый упал к вечеру.

Девочка, лет десяти. Колени подломились, и она села – просто села в песок, ровно, будто так и решила. Глаза открыты, но взгляд пустой, стеклянный. Рот сухой, губы серые. Рядом шёл мальчик, может, брат, может, нет – протянул руку.

– Не трогай, – сказал жрец. – Богиня выбрала её.

Мальчик отдёрнул руку. Посмотрел на девочку. Она не подняла головы. Колонна прошла мимо. Триста шесть. Триста пять. Песня не прервалась.

На закате – привал. Вода: по глотку из бурдюков, которые несли жрецы. Очередь – бесконечная, тихая. Толкнувшего – в конец. Расплескавшего – без воды. Правила не объясняли дважды.

Мальчик из деревни пил жадно, захлёбываясь, и вода текла по подбородку, по шее, по рубахе. Глоток – один, два – жрец отнял бурдюк. Мальчик облизал губы. Посмотрел на мокрое пятно на рубахе. Вода, которую он мог проглотить, – впиталась в ткань.

Стемнело резко, без сумерек. Небо – чёрное, звёздное, огромное. Холод ударил так, что зубы стучали. Дети лежали на песке, прижавшись друг к другу, потому что грех или нет, а замёрзнуть насмерть страшнее, чем оскорбить Богиню. Жрецы не мешали. Может, это тоже было частью Михны: кто готов согрешить, чтобы выжить.

* * *

На третий день мальчик из храма перестал молиться.

Губы больше не шевелились. Шёл молча – механически, переставляя ноги. Глаза слепые от песка и солнца, залитые слезами, которых не было. Он был маленьким, лёгким. Тяжёлые падали первыми.

Колонна редела. Не внезапно – постепенно, как расползается ткань. Утром – кто-то не встал. Днём – кто-то сел. Вечером – кто-то лёг и не перевернулся. Жрецы шли мимо. Песня шла мимо. Три ноты вверх, две вниз. Колонна оставляла за собой тела – маленькие, скрюченные, занесённые песком до половины к следующему утру.

На четвёртый день – буря.

Песок поднялся стеной. Небо исчезло. Мир сжался до вытянутой руки – дальше ничего, только ветер, песок, рёв. Дети сбились в кучу, прижались к земле, закрыли лица тряпками, руками, ладонями. Песок забивался в ноздри, в уши, скрипел на зубах, резал кожу.

Жрецы пели. В буре – пели. Голоса тонули в вое ветра, но те, кто был ближе, слышали – и ползли на звук. Три ноты вверх.

Буря стихла к ночи. Когда утром жрец пересчитал – двести сорок один.

* * *

На пятый день кто-то помог.

Девочка шла ровно – упрямо, зло. Невысокая, жилистая, тёмные волосы слиплись от пота. Вцепилась взглядом в спину впереди идущего и шла. Не отставала.

А мальчик рядом – отставал. Худой, на полголовы выше неё, с прямой спиной даже сейчас. Он шёл медленнее и медленнее, и расстояние между ним и колонной росло – шаг, два, пять. Ноги заплетались. Он не падал, но каждый следующий шаг стоил дороже предыдущего, и пауза перед ним – длиннее.

Девочка обернулась.

Мальчик из храма видел. Она увидела отстающего – и у неё дёрнулось лицо. Не жалость. Она протянула руку.

Схватила мальчика за запястье и дёрнула вперёд – грубо, больно, без нежности. Он споткнулся, но устоял. Девочка не отпустила. Тащила его рядом с собой – шаг в шаг.

Жрец видел. Записал.

Мальчик из храма шёл сзади. На поясе висел бурдюк – на два глотка. Его руки развязали тесёмку сами, раньше, чем он повернул голову. Протянул.