Михна - страница 5

Командор не отвёл взгляд. Тридцать шагов, стена, солнце – мальчик не мог его видеть. Но глаза поднялись вверх, к гребню стены, и на секунду – одну – Командор увидел то, что искал. Пустоту. Не детскую растерянность, не страх, не тупое оцепенение после шести дней в песке. Пустоту – ровную, глубокую, тихую. Колодец без дна.

Он видел такое. В зеркалах. В старых храмах. В себе – до того, как Отец научил его.

Мальчик опустил глаза. Повернул голову – медленно, без интереса, просто потому что рядом возникло движение.

Девочка. Тёмные волосы, лицо обгоревшее, губы в трещинах. Живая – болезненно, яростно живая. Села в шаге от мальчика. Не рядом. Через расстояние. Но рядом. Подтянула колени к груди, обхватила руками. Посмотрела на него – коротко, исподлобья.

Мальчик не посмотрел в ответ.

С другой стороны – ещё один. Командор перевёл взгляд. Прямая спина, даже сейчас, даже после шести дней. Привитая осанка – не лагерная, не крестьянская. Благородный дом. Мальчик стоял, пока остальные сидели и лежали, и на правом запястье краснел след – чужие пальцы, отпечатанные в коже. Он смотрел на свою руку. Сжимал и разжимал кулак.

Трое. Девочка, которая тащила. Мальчик, который дал воду. Мальчик, которого спасли. Командор видел отметку в свитке жреца – три имени рядом, обведённые. Грех, разделённый на троих.

Командор знал, что будет дальше. Он это видел – не один раз, не два. Дети, которые нарушили правило вместе, держатся вместе. Общий грех сплачивает крепче общей молитвы. Они будут есть из одной миски, спать рядом, драться спина к спине. Через неделю – неразлучны. Через месяц – семья. Через три – готовы умереть друг за друга.

Пусть твоя душа найдёт покой.

Именно это и нужно.

– Запиши, – сказал Командор.

Помощник за спиной – молодой жрец с дощечкой – шевельнулся. Стилус к воску.

– Группа для последнего.

Стилус царапнул. Помощник не спросил, почему – не спрашивают. Командор не объяснил – не объясняют. Где-то внизу девочка с тёмными волосами повернулась к мальчику у стены и сказала что-то – слов не слышно, но губы двигались, и мальчик повернул голову, и между ними было что-то – не тепло, не узнавание, просто – направление взгляда. Двое смотрят друг на друга.

Командор отвернулся. Пошёл вдоль стены – шаг ровный, размеренный. Ветер бил в лицо. Песок скрипел под подошвами.

Внизу пятьдесят девять детей лежали на песке. Через год из них останется четверо. Может, пятеро. Командор знал каждый этап: кто умрёт от голода, кто от кинжала, кто от отвара, кто – от темноты. Знал, потому что прошёл сам. Знал, потому что его Отец знал до него.

Пусть имя твоё не будет забыто.

* * *

II

Ночью одно дыхание остановилось.

Солтар лежал у стены с открытыми глазами. Не спал – не знал, как. Тело лежало, потому что все лежали. Вокруг – пятьдесят восемь дыханий, и каждое отдельное: хрип, свист, бульканье, тихий присвист через забитый нос. Через три тела от него – мальчик, скрючившийся на боку. К рассвету – пятьдесят семь.

Воздух над мальчиком стал тоньше. На мгновение. Как будто что-то, что занимало место, – перестало. Вспышка – не свет, не звук. Глубже. Мальчик, который был тусклой тенью среди тусклых теней, на одно биение сердца стал ярче всего лагеря. Ярче камня, ярче стен, ярче того, что гудело под храмом. Имя – не звук, а суть – на секунду существовало в чистом виде, между телом и тем, что было до тела.

Руки дёрнулись. Пальцы раскрылись – сами, без приказа. Тело рванулось – взять, нести, отдать – и не смогло. Мышцы напряглись и опали. Рёбра держали. Кожа держала. Кость и плоть – клетка.