Михна - страница 4

Я встаю. Тело лёгкое. Слишком лёгкое. Легче, чем должно быть. Я иду к стене. Песок тёплый под ногами. Камень стены – горячий, шершавый. Кладу ладонь – и стена отвечает. Гул, низкий, на пределе слуха. Вибрация поднимается от камня по руке, по плечу – и замирает в груди. Я знаю это. Откуда – не знаю. Но знаю.

У ворот столб, на нём дощечка. Имена. Длинный список. Я провожу пальцем по строкам. Знакомые – не имена, а форма букв, изгиб линий. Палец останавливается на последнем.

Солтар.

Имя – как камень в пустой комнате. Гулкое. Тяжёлое.

Я оборачиваюсь. Лагерь просыпается – стоны, кашель, чьи-то шаги. Жрец идёт между телами с бурдюком. Наливает воду в подставленные ладони. Дети пьют. Та, с тёмными волосами, садится – щурится, трёт глаза кулаками. Видит меня у стены. Тонкие брови сдвигаются.

Мне не больно. Я стою у стены с именами, и палец всё ещё лежит на последнем слове.

Солтар.

Глава 1 – Лагерь

I

Командор стоял на стене.

Ветер нёс песок – мелкий, злой, забивающийся в швы между камнями. Солнце перевалило зенит и било в спину, и тень Командора лежала внизу, на дворе, длинная и узкая, как трещина. Он не двигался. Стоял так с рассвета – руки за спиной, подбородок ровно, воротник поднят.

Внизу пятьдесят девять детей лежали на песке. Неподвижные. Тихие.

Песня жрецов оборвалась на рассвете, когда последний вошёл в ворота, и дети с тех пор двигались так, будто из них вынули ось. Садились, ложились, сворачивались на песке. Некоторые ещё шевелили губами – три ноты вверх, две вниз, мелодия, которая шесть дней держала их на ногах. Теперь ноги не знали, зачем.

Жрец у ворот сворачивал свиток с отметками. Пятьдесят девять. Командор знал заранее – не число, но порядок. Из трёхсот – пятая часть. Иногда шестая. Один набор – третья, но там была буря на второй день, и жрецы потом спорили, считать ли это волей Богини или просчётом маршрута. Командор слушал. Не спорил. Ему было всё равно: мёртвые дети не становятся живее от того, что их смерть назвали правильным именем.

Он смотрел на двор.

Не считал. Считал жрец. Командор – оценивал. Кто сел к стене, кто лёг на открытом месте. Кто сбился в кучу, кто один. Кто ищет тень – выживет. Кто лёг на солнцепёке – либо слишком слаб, чтобы думать, либо слишком глуп.

Взгляд остановился.

Мальчик у западной стены. Сидел ровно, спиной к камню, глаза закрыты. Худой, маленький – лет четырнадцать. Бритая голова, серая рубаха, лагерная. Ничего особенного. Кроме одного.

Лицо.

Шесть дней через пустыню, и ни ожога, ни трещины на губах, ни красноты, ни корки. Кожа гладкая, чистая, прохладная даже на вид – Командор знал, что прохладная, хотя стоял в тридцати шагах наверху. Знал – потому что помнил. Так выглядит тело, в котором нет жара. Нет лихорадки выживания. Нет человеческого огня, который сжигает изнутри, когда тело борется с пустыней.

Рука Командора поднялась к шее. Пальцы нашли край воротника – привычное движение. Под тканью – рубец. Старый, грубый, крест-накрест. Пальцы прошли по нему, как по карте, которую читал тысячу раз.

Пусть твоя душа найдёт покой.

Голос – не его. Голос Отца. Того, кто стоял на этой же стене, когда Командор был внизу, среди таких же детей, с такой же пустотой вместо лица. Того, кто дал ему имя, кинжал и молитву. Того, кто оставил ему эти слова, потому что больше нечего было оставить.

Пусть имя твоё не будет забыто.

Мальчик открыл глаза.