Противоденствие - страница 2
– Позвольте, этого довольно, Линдзи, – порекомендовал Рэндолф Сент-Космо. – Парнишке есть чем заняться, а если вы его эдак напугаете, толку от него точно будет немного.
– Ладно, недомерок, за дело, – пробормотал Линдзи, неохотно ставя перепуганного Дарби на ноги. Как Старшина Корабельной Полиции, отвечающий за дисциплину на борту, работу свою он исполнял с мрачною суровостью, коя непредвзятому наблюдателю запросто показалась бы неким изводом мономании. Но, учитывая ту легкость, с какой жизнерадостная сия команда склонна была отыскивать предлоги для проказ – что далеко не единожды подводило их «на волосок» к таким ситуациям, от каких аэронавты застывают в ужасе, – Рэндолф обычно позволял своему заместителю крениться в неистовство.
Вот из дальнего конца гондолы донесся продолжительный хряст, за которым последовало несдержное бормотанье, отчего Рэндолф, как обычно, нахмурился и взялся за живот.
– Я всего лишь споткнулся об эту корзину для пикников, – выкрикнул Подмастерье Разнорабочего Майлз Сплошалл, – ту, в которой вся посуда, похоже на то… Наверно, не заметил, Профессор.
– Быть может, близкое знакомство с нею, – горестно предположил Рэндолф, – придало ей временную незримость для вас. – Упрек его, хоть и близился к язвительному, был обоснован, ибо Майлз, располагая добрыми намерениями и мягчайшим сердцем в маленьком сем отряде, по временам страдал от смятенья в двигательных своих процессах, зачастую добиваясь ярких результатов, однако столь же часто и ставя под угрозу физическую безопасность экипажа. Принявшись собирать битый фарфор, он вызвал веселость некоего Цыпа Противолета, новейшего члена экипажа, – тот опирался на стойку, наблюдая за ним.
– Ха, ха, – вскричал юный Противолет, – позвольте-ка, а ведь парняги неряшливей на ногу я сроду не видывал! Ха, ха, ха! – На устах Майлза уже вскипела сердитая отповедь, но ее он подавил, напомнив себе, что, поскольку оскорбление и эпатаж естественно свойственны тому сословию, из коего происходил новичок, за речевые привычки парня следует винить его нездоровое прошлое. – А не отдать ли вам кое-что из этого изысканного столового серебра мне, Сплошалл? – продолжал меж тем юный Противолет. – И когда доберемся до Чикаго – отыщем себе «ссудную кассу» и-и —
– Обращаю ваше внимание, – учтиво ответил Майлз, – что вся столовая посуда, несущая на себе Знаки Отличия «Собратьев Случая», – собственность Организации, и ее следует держать на борту для применения на официальных трапезах.
– Да тут все равно что воскресная школа, – сквасившись, пробормотал сей юнец.
В одном конце гондолы, не обращая почти никакого внимания на брожения по палубе, то и дело выразительно стуча хвостом по настилу, а нос всунув меж страниц тома за авторством г-на Генри Джеймса, лежал неопределенной породы пес, явно поглощенный текстом перед собою. Еще с тех пор, как Собратья, выполняя конфиденциальное задание в Столице Нашей Нации (см. «Собратья Случая и Злобный Обормот») спасли Пугнакса, тогда всего лишь щенка, от яростного столкновения между стаями диких собак Округа под сенью памятника Вашингтону, в привычку у него входило исследовать страницы любого печатного материала, оказывающегося на борту «Беспокойства»: от теоретических трактатов о воздухоплавательных искусствах до зачастую менее подобающих материй наподобие «грошовых романов», – хотя предпочтенье его, казалось, более склоняется к сентиментальным повестям о его собственном биологическом виде, нежели к тем, где напоказ явлены крайности человеческого поведения, каковые он, судя по всему, полагал несколько безвкусными. С готовностью, столь свойственной собакам, он выучился переворачивать страницы посредством носа или лап предельно бережно, и любой наблюдавший за ним при этом занятии не мог бы не отметить перемен выражения у него на морде, в частности, необыкновенно выразительных бровей, сообщавших общее впечатление интереса, сочувствия и – едва ль можно было избежать сего вывода – понимания.
Похожие книги
Томас Пинчон – наряду с Сэлинджером, «великий американский затворник», один из крупнейших писателей мировой литературы XX, а теперь и XXI века, после первых же публикаций единодушно признанный классиком уровня Набокова, Джойса и Борхеса. Его «Радуга тяготения» – это главный послевоенный роман мировой литературы, вобравший в себя вторую половину XX века так же, как джойсовский «Улисс» вобрал первую. Это грандиозный постмодернистский эпос и едкая сатира, это помноженная на фарс трагедия и радикальнейшее антивоенное высказывание, это контркультурная библия и взрывчатая смесь иронии с конспирологией; это, наконец, уникальный читательский опыт и сюрреалистический травелог из преисподней нашего коллективного прошлого.
Томас Пинчон (р. 1937) – один из наиболее интересных, значительных и цитируемых представителей постмодернистской литературы США на русском языке не публиковался (за исключением одного рассказа). «Выкрикивается лот 49» (1966) – интеллектуальный роман тайн удачно дополняется ранними рассказами писателя, позволяющими проследить зарождение уникального стиля одного из основателей жанра «черного юмора». Произведение Пинчона – «Выкрикивается лот 49» (1966) – можно считать пародией на готический роман. Героиня Эдипа Маас после смерти бывшего любовника становится наследницей его состояния. Она пытается разобраться в делах наследства и случайно обнаруживает тайную почтовую организацию.
Томас Пинчон – наряду с Сэлинджером, «великий американский затворник», один из крупнейших писателей мировой литературы XX, а теперь и XXI века, после первых же публикаций единодушно признанный классиком уровня Набокова, Джойса и Борхеса. Герои Пинчона традиционно одержимы темами вселенского заговора и социальной паранойи, поиском тайных пружин истории. В сборнике ранней прозы «неподражаемого рассказчика историй, происходящих из темного подполья нашего воображения» (Guardian) мы наблюдаем «гениальный талант на старте» (New Republic). Более того, книга содержит, пожалуй, единственное развернутое прямое высказывание знаменитого затворника: «О Пинчоне как о человеке никто не знал ничего – пока он не раскрылся в предисловии к сборнику своих ранних рассказов» (Sunday Times)
Впервые на русском последний роман Бернхарда Шлинка, автора прославленного «Чтеца», пронзительная история о столкновении поколений, о невозможности забыть свое прошлое, о парадоксах любви и времени. Каспар и Биргит прожили вместе всю жизнь. Много лет назад она бежала к нему из Восточного Берлина в Западный, навстречу любви и свободе. Однако лишь теперь, на склоне лет, Каспару суждено было узнать о цене, которую Биргит пришлось заплатить за свое бегство. Однажды, вернувшись домой, Каспар обнаруживает жену в ванной. Она покончила с собой. В поисках ответов Каспар погружается в прошлое женщины, которую, как ему казалось, он хорошо знал.
Книга Бернхарда Шлинка, прославленного автора «Чтеца», – это семь пленительных историй о любви под общим названием «Летние обманы». Разговор попутчиков во время многочасового перелета, одна-единственная ночь в Баден-Бадене, короткий курортный роман – станет ли это началом новой жизни или навсегда останется лишь романтическим воспоминанием. Вместе с героями Шлинка читатель открывает разные грани любви, со всеми ее мелкими предательствами и недомолвками, обидами и ревностью, самообманом, ложью во спасение и неистребимой памятью сердца. Снова и снова мы убеждаемся в хрупкости счастья и в стойкости надежды.
О трагедии и огромных разрушениях, которые последовали после падения древней столицы ацтеков – прекрасного города Теночтитлана в 1521 году, написано большое количество текстов. Но все они были созданы для того, чтобы воспеть триумф завоевателей или приукрасить память о тех, кто выиграл эту войну. Хосе Леон Санчес создал литературную версию происшедшего от лица побежденного. Он хотел дать правдивую версию того, что на самом деле произошло во время осады столицы ацтеков. Герой его романа не имеет имени. О нём известно только то, что он с огромным мужеством выдержал все испытания, вызванные осадой города.
Hugh Mechta has hallucinations, and he is determined to find a cure for them. After visiting unhelpful doctors, he stumbles across Masha the Mystic and her advice to remedy his curious ailment. She determines that Hugh must connect with others. In the search to rid the theatre of his mind from projecting fanciful visions onto reality, Hugh meets an eccentric young girl whose hidden emotional agony mirrors the struggles of his own childhood. Unbeknownst to Hugh, this girl leads him down the path to understanding not only his hallucinations, but his past. Tasya is a story with hints of humor, traces of absurdity, and pinches of tragedy that all coalesce into the theme of letting go of the past and connecting with those in the here and now.
1899 г. Элизабет Дюкен вместе с женихом Ричардом отправляется в Нью-Йорк. Девушка пытается забыть о том, что сотворил с ней собственный дед, властный Гуго Ларош. Элизабет хочет вернуться к чете Вулвортов – своим приемным родителям и единственным людям, которые любили девушку, как родную дочь. Но во время путешествия через Атлантику страшный шторм забирает жизнь Ричарда. Вновь оставшись одна, убитая горем Элизабет ищет покоя и защиты. Сердце девушки рвется от терзаний. Ведь, пытаясь сбросить путы прошлого, она оборвала связь с Жюстеном, беззаветно дарившим ей свою любовь. Он нужен ей, как никогда прежде.
Казань, лето 1662 года. В марийской роще найден убитым подьячий Матвей Огарков, собиравший с деревень полтинные деньги. Государственная медь при нём, приходная книга сходится до деньги, а жители молчат. Для властей решение очевидно: взять стариков в заложники и послать в деревни стрельцов. Но подьячий Тимофей Ершов замечает то, чего не увидит московский приказ: зарубки на счётных палках не совпадают с записями Огаркова. С людей брали серебро, а в книгу вписывали медь. Теперь Ершову предстоит найти убийцу среди тех, кто не умеет читать, но прекрасно понимает силу бумаги, — и решить, какую правду можно отправить в Москву, не погубив невиновных.