Читать онлайн Софи де Баэр - Секрет матерей

Sophie de Baere

Le secret des mères

Copyright © éditions Jean-Claude Lattès, 2025

© Нина Хотинская, перевод, 2026

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2026

Рубену, Кларенсу и Пьер-Югу

Во времена цветов

Не знали мы грехов,

Медовый вкус у жизни был всегда.

Переплетенье рук,

Голоса – единый звук.

Мы были молоды и в небо верили тогда[1].

«Время цветов», Э. Марнэй / Д. Раскин, 1968

Только от невысказанных слов

так тяжело мертвым в их гробах.

Анри де Монтерлан, 1895–1972

Поезд приближается к станции, и все заготовленные по пути вежливые фразы стремительно вылетают из головы. От страха кровь приливает к щекам, жжет глаза. Сердце бешено колотится. Оно будто удивляется моей вялости и хочет меня подстегнуть. Времени уже не осталось. Быстрее, Колетт. Быстрее. Сердце, пожалуй, право. Ведь я даже не представляю, как начну. Ничего. Словно ветром выдуло. Ни единой фразы-зацепки. А как хотелось бы поймать хоть одну губами, заучить ее наизусть, вдохнуть в нее смысл, расставить слова по порядку – и тогда, взглянув в их лица, я не сорвусь, не дам другим словам, злым, оскорбительным, поглотить мою добрую волю. Потому что на самом деле слова, фразы – такого товара у меня хоть отбавляй, проблема не в этом, и вовсе не перспектива заговорить с ними повергает меня в ужас. Ничего подобного. Ужасно будет, если я начну и не смогу остановиться. Целый том словаря вдруг вырвется наружу, а я и не замечу, как он забьет ключом и разбередит рану этих долгих лет, что пролегли между нами. Нет, невозможно. Я должна сделать усилие, найти верные слова, первые после долгой разлуки. Первые слова – это очень важно. Они задают тон, по ним уже угадывается дальнейшее. Я должна разобраться, должна понять, в конце концов. Пробить стену молчания и узнать эту историю. Узнать правду.

– Я опять.

Он стоял в дверном проеме, маленький жалкий солдатик с хмурым и виноватым лицом. Марта сложила свою перину на еще теплые кирпичи, протянула ему руку и пошла за ним, не сказав ни слова. Шуметь нельзя.

Держась за руки, дети вышли на дорожку, отделявшую дом от флигеля. Пробежали сквозь голубой дождь, лизавший горбатый месяц. Марта, почти невидимая в густом сумраке крошечной каморки Люсьена, достала из кармана коробок и чиркнула спичкой. Язычок пламени, затрепетавший у самых ресниц, позволил девочке оглядеться. Стол, на нем очистки, ореховая скорлупа, а вот и керосиновая лампа. Она тихонько подняла стеклянный колпак, второй спичкой подожгла фитиль и протянула лампу мальчику, который испуганно смотрел на нее. Марта заулыбалась еще шире.

Она подошла к смятой постели, сняла мокрые простыни и понесла их в дом, в кухню фермы. Вода в баке с утра еще не остыла; она подождала несколько минут, потом отжала влажный ком, снова ступила войлочными тапками на заиндевевшую дорожку и вернулась с ним в каморку к Люсьену. При свете старой лампы дети развесили чистое белье на веревке, натянутой между балками. Он обмочился уже в третий раз на неделе. Огюстина страшно бы рассердилась, это уж наверняка. И Люсьену опять пришлось бы спать без простыни и одеяла, как собаке на подстилке.

– Идем со мной, – прошептала Марта.

– Я боюсь. Она точно меня убьет.

– Идем, говорю. Все будет хорошо, Люлю. Я тебе обещаю.

Люсьен и Марта вышли из флигеля и направились в теплую, тихую кухню этой уединенной фермы, которую до сих пор называли мызой Дьявола. Когда-то жилые постройки и земли вокруг принадлежали зажиточной крестьянской семье, но отец и старший сын не вернулись с Первой мировой. Остались только мать с младшим сыном. А потом умер и парень – по слухам, погиб под копытами своей кобылы. Говорили, что старуха после этого спилась, запустила донельзя жилье и угодья и окончила свою одинокую жизнь, упав с лестницы. Купив ферму за бесценок, родители Марты привели в порядок все, что еще можно было спасти, то есть немногое. Хлев, флигель, амбар, покосившийся сарай и только один дом из четырех.

В печи догорали угли, и окоченевшие дети кинулись к ней, спеша согреться. Если не считать стука редких капель о стекло, в доме было тихо. Отогревшись, Марта потянула Люсьена за рукав и втолкнула его в длинный коридор. Старший брат, Огюстина и Серж спали наверху, и только девочка – на первом этаже. Марте до сих пор было невдомек, почему, еще когда она была совсем маленькой, родители устроили ей спальню внизу, в закутке, до этого служившем кладовкой.

Издалека донесся звон вечерних колоколов, и Марта сделала знак Люсьену. Притаившись в темноте коридора, бедняжка дрожал, как перед казнью.

– Иди ко мне, Люлю. Не бойся.

Люсьен робкими шагами приблизился к раскладной кровати Марты и юркнул под перину. Девочка натянула ее до самых их подбородков, и Люсьену показалось, что он погрузился в мягкое, теплое тесто. Марта погасила керосиновую лампу в углу и прижалась к мальчику, его худенькие руки обняли ее. Веки двух ангелочков сомкнулись.

Марта опять опаздывала, в который раз. Когда она вошла в кухню, родители, брат и Люсьен уже сидели вокруг большого стола. Серж, ее отец, макал намазанный маслом хлеб в кружку кофе с молоком, над ней клубился белесый парок. Марта села рядом с ним, и Огюстина горько вздохнула. Ох и трудно ей с дочерью. Девчонка растет настоящей сорвиголовой. Нахмурив брови, мать налила в чашку немного горячего молока и подала ей. Марта наскоро выпила. Настенные часы пробили семь, а учитель открывал ворота в половине девятого. Надо поторопиться. Путь от фермы долгий, да еще и в горку.

На дороге Марта вложила ладонь в руку Люсьена, и под злым утренним ветром оба припустили бегом к своим велосипедам, далеко опередив старшего брата, который и не собирался их догонять – не хотел, чтобы его видели с парижанином. Местные дети не жаловали присланных в деревню органами опеки сирот. Семьи, дававшие им кров, получали пособие от государства до достижения теми тринадцати лет и обычно использовали приемышей как помощников на фермах. К приезжим детям пристала кличка Парижики. Люсьен был одним из таких. Уже два года, как мальчонка нашел приют здесь, на этом островке, который накрывали поочередно то туман и снег, то летняя сушь. Уже два года, как Люсьен впервые увидел Морван с его сочными лугами, низкими гранитными скалами, сонными озерами и густыми колючими чащобами.

А в тот, первый, день он смотрел из окна поезда на быстрые ручьи и глубокие лощины, похожие на трещины в камне. Ему представлялось, как он будет жить на этой земле. Пойдет в лес, увидит зверей. Лисят, кабанов с поросятами. Может быть, даже волка вроде тех, каких он срисовывал из альбомов, расставленных в алфавитном порядке на книжных полках в его прежнем классе. Эта картина вызвала в памяти сиротский приют, запахи церковных свечей и чернил. Построенных парами детей, всегда готовых к драке, – невеселые игры, неизбывное чувство одиночества. Перемены, от которых оставалось одно название.

Всматриваясь в стекло, мальчик видел черты своей новой семьи, отца и мать, они будут кормить его, греться с ним у очага, рассказывать ему сказки. Потом вообразил брата и сестру. Деревенские дети научат его распознавать цветы и зверье, покажут красивые виды, лесные тропы и потаенные уголки. Они будут вместе мочиться на одно дерево, составлять снадобья из грязи и слизи улиток. Смеяться до колик в животе. Всю дорогу Люсьен с наслаждением перебирал в уме эти надежды.

Но, ступив ватными ногами на землю Лежандров, он увидел только прищуренные глаза Огюстины, ее жилистые руки и передник в пятнах крови кролика, которого она только что освежевала. Всего несколько часов пути – и вот уже гомон и суета парижского вокзала позади, здесь Люсьена встретило суровое молчание местных жителей. Он еще не знал, что, прячась в листве молодого орешника, маленькая девочка, ровесница, ждала его с улыбкой и трепетом в сердце.

Школьный двор. Присыпанный снегом в проплешинах от ледяного ветра.

Выстроившиеся перед дверью школы ученики казались окаменевшими. Марта смотрела на Люсьена. У него дрожали коленки, спина колесом. Ей было так больно за него, так обидно. Бедняжка был одет в короткие штанишки и войлочную накидку с капюшоном, влажной тяжестью давившую на плечи. Эту жалкую одежонку каждую зиму присылали из органов опеки. Люсьен, как и многие другие приемыши, мечтал о длинном шерстяном пальто. Он мерз в накидке без рукавов, а еще больше стыдился, что одет как все Парижики.

Класс был один, и Люсьен оказался здесь не единственным сиротой, вывезенным из Парижа и его окрестностей. Из двух десятков учеников питомцами органов опеки были восемь. Говорили, что в других деревнях приемышей еще больше.

– Входите, дети, – сказал месье Мидаль.

– Здравствуйте, учитель, – отвечали один за другим ученики от старшего до самого маленького и, входя в коридор, вешали одежду на медные крючки.

Для Марты и Люсьена школа с ее запахами мела и воска, служившего натиркой для парт, превращалась в островок отдохновения от тяжелого труда на ферме. Им нравилось изучать умножение и деление, карту Франции с департаментами и префектурами, анатомию человеческого тела, названия растений, которые они собирали и наклеивали в гербарии. Листья граба, полевого клена, белой ивы. Цветы водосбора и жимолости.

Надо признать, что месье Мидаль по-доброму относился к своим ученикам. Голос у него был уютный, ласковый, как колыбельная, и он так верил в них. Они чувствовали себя на своем месте. Не такими жалкими. В классе Марта была не просто девчонкой с мызы Дьявола, она становилась прилежной и старательной ученицей, слушала учителя, получала хорошие отметки за знания и поведение. А Люсьен на время забывал про металлический медальон, висевший у него на груди, – такую бирку с регистрационным номером носили все Парижики.

На переменах Люсьен обычно играл с Мартой и Жилем Гастье, тоже приемышем. Этот улыбчивый мальчик жил еще с тремя сиротами у добрейшей вдовы, которую дети называли бабулей. Люсьен был очень силен в игре в шарики и часто выигрывал. Выигранные стеклянные шарики он прятал в жестяную коробку из-под печенья, которую дал ему Серж. Но стоило только выйти из школы на улицу – о, без защиты учителя это было другое дело, – и Люсьен снова становился самым маленьким и жалким существом. Каждый вечер после уроков ему напоминали, кто он есть – сиротка из опеки, истыканный шпильками и подколками нормальных детей. Местных. И их взглядами, сальными от самодовольства и спеси.

Тогда за него вступалась Марта, пускала в ход кулаки, дралась ногами, заставляла и его поднять голову, рявкнуть, дать сдачи. Еще не хватало быть мокрой курицей! И мальчик, приосанившись, снова знал, что может долго смотреть куда ему хочется. На щербинку меж ее передних зубов. На ее огромные глаза. На нее всю, в которой уже угадывалась маленькая женщина.

Люсьен видел: Марта не такая, как другие девочки. Для нее не существовало преград, она была готова пробраться в любую щелку, если за ней ожидало приключение, неважно, настоящее или выдуманное. Она мечтала поскорее выбраться с их уединенной фермы и прожить много жизней. Быть художницей, актрисой, певицей или, почему бы нет, путешественницей. Надо только потерпеть, она еще мала. Марту тянуло в большой мир.

На обратном пути, верхом на велосипедах, дети придумывали множество игр и забав. Поддразнивали друг друга. Злили старшего брата, который обзывал их олухами и тупицами. Отыскивали в небе особенное облако в форме замка или самолета и следили за ним. За те почти четыре километра, отделявшие коммунальную школу от мызы Дьявола, Люсьен и Марта сбрасывали с плеч плевки и обиды прошедшего дня.