Второй раунд - страница 6

— Он не с нами живёт, — сказала тётя Люда, разливая кипяток. — Ушёл, когда Роме было десять. Пил сильно, а как ушёл, вроде завязал. Живёт теперь с новой семьёй, в области. Ромка его видеть не хочет, хотя тот пару раз звонил.

— Почему не хочет?

— А ты бы хотела? — Тётя Люда посмотрела на неё. — Сам всё расскажет, когда захочет. Он не очень любит эту тему.

И когда через неделю Рома сам заговорил об этом, глядя не на неё, а на грушу, она просто слушала, ничего не переспрашивала. И он это ценил.

К февралю у них появился целый негласный свод правил: не встречаться у школы, где могли увидеть общие знакомые с Садовой; не писать друг другу в соцсетях, где мать проверяла переписку время от времени под предлогом «посмотрю фотографии»; звонить только с определённого времени, когда мать смотрела свой сериал и не заглядывала в комнату дочери.

Секретность не пугала Агнию. Наоборот, это делало каждую встречу острее, значительнее, чем если бы всё происходило открыто и у всех на виду.

Она не знала тогда, что за секретность придётся заплатить дороже, чем ей казалось. Ведь впервые за долгое время у неё появилось что-то по-настоящему своё.

Их выдала фотография.

Кто-то из зрителей полуфинала выложил в областной паблик фотографии с награждения. На одном из кадров на заднем плане, с самого края, оказалась Агния. Апплодирующая, с сияющим лицом. Фото просмотрело человек триста, и среди них случайно оказалась двоюродная сестра матери, которая узнала племянницу мгновенно. Не подумав ни секунды, переслала матери с подписью: «Валя, это случайно не твоя Агния?».

Мать вызвала её на разговор в девять вечера, когда Агния уже готовилась ложиться спать. Она просто положила перед ней телефон, скрестив руки на груди. Отец, сидящий в кресле с газетой, удивленно повернул голову.

— Объясни, — сказала мать.

Агния сначала надеялась соврать, судорожно перебирая в голове все версии, но ни одна из них не могла объяснить её присутствие в другом городе. Мать смотрела на неё так, что ком встал в горле.

— Мы встречаемся. Я и Рома Штейн, — сказала она наконец. — Уже несколько месяцев.

Тишина в гостиной стояла такая звенящая, что Агния успела пожалеть о своей честности раз десять. Отец, до этого молчавший, отложил газету и произнёс ровным тоном, который пугал больше любого крика:

— С тем самым хулиганом? Который на учёте с малых лет состоит?

— Его зовут Рома.

— Мне неважно, как его зовут.

Дальше был разговор, который Агния вспоминала потом перед сном. Про то, что ей семнадцать и она ничего не понимает про жизнь; про то, что у этого мальчика нет будущего и нет перспектив; про то, что мать «столько вложила» в её образование и репутацию, а она «готова всё перечеркнуть ради драчуна с окраины». Отец говорил меньше матери, но каждое его слово весило больше, потому что отец редко повышал голос вообще.

— Ты больше не пойдёшь на эту Заречную, — сказала мать в конце. — Я сама буду забирать тебя после английского.

— Это несправедливо, мам! Я уже не ребёнок.

— Справедливо было бы вообще запретить тебе телефон, но я пока этого не делаю.

Первую неделю мать действительно забирала её с занятий лично, стоя у подъезда репетитора с каменным лицом, и увозила прямиком домой. Агния писала Роме короткие сообщения поздно ночью, когда сериал матери заканчивался и она укладывалась спать. Он отвечал коротко, без паники, будто держал ситуацию под контролем. И от этого ей становилось немного спокойнее.