Читать онлайн Анна Ларен - Незабытое

В то утро Софи решила не выходить к Алану сразу.

Она услышала его голос из холла, когда складывала письмо к кузине, и ещё несколько мгновений честно занималась своим делом: прижала сгиб, отодвинула чернильницу, нашла промокательную бумагу. Внизу засмеялся Томас. Алан что-то ответил, но слов было не разобрать, и Софи встала, чтобы закрыть дверь.

Дверь она оставила открытой. Зато вспомнила, что обещала матери спуститься за образцами лент.

В малой гостиной Алан стоял у окна, держа в руках испачканную глиной подкову. Томас доказывал ему что-то с видом человека, чья честь поставлена под сомнение. Эдвард, сидевший возле матери, улыбался, не поднимая глаз от письма.

– Это ничего не доказывает, – сказал Томас.

– Разумеется. Только то, что я нашёл её под самой изгородью. А следы твоего серого оттуда уходили обратно к дороге.

– Я сказал, что он мог бы её перепрыгнуть.

– Теперь, когда она лежит на земле, – вставила Софи.

Алан обернулся.

– Вот и свидетель. Доброе утро, Софи. Ты спасла меня от необходимости выслушать эту историю до конца.

Он протянул ей свободную руку, и она вложила в неё свою – так привычно, что лишь потом почувствовала, как холодны её пальцы по сравнению с его ладонью.

– Я не видела, как Томас прыгал через изгородь. Зато видела изгородь. Она лежит со вторника.

Мать покачала головой.

– Надеюсь, вы не станете обсуждать здесь все ограды в округе. Алан, положите эту ужасную вещь хотя бы на подоконник.

– Простите, миссис Уитфилд. Я принёс её как доказательство, но, кажется, достаточно было позвать вашу дочь.

Он отпустил Софи и положил подкову на сложенную газету. Она осталась возле него, хотя могла бы сесть рядом с матерью. От его сюртука пахло свежим воздухом и лошадью. Тёмные волосы над виском были ещё чуть влажными; должно быть, он сполоснул лицо после дороги и торопился, как всегда, когда ехал к ним. Здесь его никто не заставлял являться к определённому часу. Его просто ждали.

– Ты писала? – спросил он.

Софи удивлённо посмотрела на него.

– Откуда ты знаешь?

Алан коснулся пальцем собственной щеки.

Она тотчас потёрла щёку. На перчатке остался чернильный след.

– Теперь стало ещё лучше, – заметил Томас.

– Вот так, – сказал Алан, вынул платок и, не переставая слушать её брата, легко провёл им у неё возле скулы.

Софи замерла. Он делал это без малейшего смущения, точно снимал приставший к платью лист. Она видела совсем близко его рот, небольшую складку у щеки; ей захотелось поднять глаза, но она побоялась, что он что-нибудь в них заметит.

– Готово. В следующий раз пиши пером, а не щекой.

– Непременно попробую, – ответила она и даже сумела улыбнуться.

Алан уже повернулся к Эдварду.

Софи отошла к матери за лентами. Ей было досадно и на себя, и немного на него. Впрочем, на него она сердилась недолго: он ничего не обещал, ничего не отнимал и, вероятно, вообще не заметил, что произошло. Именно это и было обиднее всего.

Восемнадцать ей исполнилось в феврале. По этому случаю мать позволила перешить два платья и подарила ей маленькую золотую брошь. Томас объявил, что теперь ей следует иметь собственные мнения, – и за завтраком немедленно оспорил первое же из них. Алан прислал корзину цветов и приехал к обеду. Софи помнила каждое его слово в тот вечер, хотя ничего особенного он тогда не сказал.

Она давно привыкла его любить. Новым оказалось то, как трудно стало рядом с ним вести себя по-прежнему.

– Мы едем к южному лугу, – сказал Алан. – Ты с нами?

Софи подняла голову слишком быстро.

– Если вы меня возьмёте.

– Попробовали бы мы тебя не взять, – отозвался Томас.

Мать попросила их вернуться до полудня. После обеда ожидали миссис Нортон, а Софи ещё предстояло переписать для неё песню. Софи пообещала всё успеть и пошла переодеваться, стараясь не торопиться до тех пор, пока её было видно из гостиной.

У конюшни Алан держал под уздцы её гнедую кобылу. Софи подошла, подхватив длинную юбку тёмно-синей амазонки. Он оглянулся на звук шагов, что-то сказал конюху и повернулся к ней.

– Ты опять надела эти перчатки.

– Они удобные.

– Они тебе велики.

– Зато в них помещаются все пальцы.

– Достоинство, которого нельзя недооценивать.

Она рассмеялась. С ним легко было смеяться – гораздо легче, чем потом вспоминать, как именно он посмотрел на неё в эту минуту.

Алан помог ей сесть. Софи опёрлась на его плечо и, уже устроившись в седле, почувствовала, что всё ещё держится за него. Он проверял подпругу и этого не заметил. Она убрала руку раньше, чем он выпрямился.

На лугу Томас предложил ехать наперегонки до старого вяза. Эдвард отказался: его конь недавно захромал, и он взял другую лошадь, которую не хотел гнать по непросохшей земле. Алан посмотрел на Софи.

– А ты?

– Если потом не станешь утверждать, что нарочно мне уступил.

– В таком случае мне придётся выиграть.

Он действительно выиграл, но совсем ненамного. Софи подъехала к вязу раскрасневшаяся, с выбившейся из-под шляпы прядью. Алан успел развернуть лошадь и теперь смотрел на неё с весёлым ожиданием.

– Ты начал раньше, – сказала она.

– Конечно. И конь у меня сговорчивее.

– И дорога под твоими копытами была суше.

– Пожалуй, тебе следует написать жалобу отцу. Пусть велит осушить луг с твоей стороны.

Софи рассмеялась и отвела прядь со лба тыльной стороной перчатки. Алан наклонился, вынул зацепившийся за ленту шляпы сухой лист и показал ей.

– Вот что тебя задержало. Непомерная тяжесть.

Она хотела ответить, но ветер принёс запах примятой травы, лошади стояли почти вплотную, и он всё ещё был совсем близко. Софи смотрела на его пальцы с зажатым между ними листом. Ей вдруг стало очень хорошо и почти сразу грустно: через минуту он отъедет, заговорит с Томасом, забудет этот пустяк.

Так и случилось.

Обратно она ехала рядом с Эдвардом. Тот рассказывал о письме знакомого, который предлагал ему помочь с управлением небольшим имением. Эдвард собирался съездить туда и посмотреть всё самому.

– Ты хочешь уехать из дома? – спросила Софи.

– Пока только хочу понять, стоит ли соглашаться.

– А если стоит?

Он посмотрел на неё и улыбнулся.

– Тогда уеду. Не очень далеко.

Софи кивнула. Ей не нравилось, когда кто-нибудь из близких собирался уезжать, хотя она понимала, что нельзя всю жизнь держать братьев возле себя. Впереди Алан обернулся на слова Томаса, и утренний свет упал ему на лицо. Софи невольно подумала, что он, по крайней мере, никуда не собирается. Его дом был всего в нескольких милях от их дома. Он мог приехать завтра, послезавтра, в любой день.

Она так привыкла к этому, что даже не называла такую уверенность счастьем.

После прогулки Алан остался обедать. За столом спорили о дорогах, о новом садовнике Нортонов, о том, будет ли лето сухим. Мистер Уитфилд спросил Алана, получил ли тот ответ из Франции. Он ответил, что письмо пришло вчера, но Томас тут же заговорил о лошадях, и Софи не расслышала продолжения.

Она ждала случая спросить, поедет ли Алан вечером к Нортонам. Ей хотелось показать ему новое платье: на его пошив ушло немало уговоров, и теперь Софи почти нравилось собственное отражение. Но разговор всё время уходил в сторону, а когда они поднялись из-за стола, Алан ушёл с её братьями осматривать молодую лошадь.

Софи проводила их взглядом и отправилась за обещанной песней.

Ноты лежали в отцовском кабинете. Накануне отец просил её сыграть ему одну мелодию, а потом унёс листы вместе с газетой. Софи нашла их под раскрытым атласом и уже собиралась уйти, когда заметила на краю стола небольшую бутылку.

Внутри была груша.

Софи поставила ноты на место и подошла ближе. Стекло слегка искажало очертания плода, но груша была настоящая: с тонкой кожицей, бурым пятнышком возле хвостика и неровным боком. При этом горлышко бутылки было таким узким, что через него едва прошли бы два пальца.

Она взяла бутылку и повернула к свету. Ни шва, ни следа склейки не было. Можно было бы предположить, что стекло выдули вокруг груши, но от этой мысли получалось ещё непонятнее.

Пробка поддалась легко. Софи понюхала напиток и удивилась: пахло так, будто грушу только что разрезали. На подносе возле шкафа стояли маленькие рюмки. Она налила совсем немного, попробовала, закашлялась и поспешно поставила рюмку.

Вкус оказался крепче запаха. Зато потом во рту осталась сладость, и Софи решила, что в первый раз просто слишком поторопилась.

Со второй попытки вышло лучше.

Она снова принялась разглядывать грушу. Напитка в бутылке стало чуть меньше, и плод легче перекатывался внутри. Если наклонить бутылку, хвостик оказывался возле самого горлышка. Софи подумала, что, возможно, сумеет подцепить его и подтянуть грушу выше. Тогда стало бы видно, мягкая ли она. Вдруг её всё-таки как-то сжали, прежде чем поместить внутрь?

Когда в коридоре послышались шаги, она сидела на краю отцовского стола и пыталась понять, как теперь вынуть пальцы.

Дверь открылась.

– Так и знал, что ты здесь, – сказал Алан. – Твоя матушка ищет ноты, миссис Нортон уже…

Он остановился.

Софи улыбнулась ему. Она была рада, что вошёл именно он: присутствие Алана всегда делало затруднения менее серьёзными.

– Ты ведь знаешь множество совершенно бесполезных вещей?

– Я предпочитаю думать, что все они однажды пригодятся.

– Тогда ты пришёл вовремя. Посмотри.

Она показала бутылку. Алан подошёл и взглянул на неё, потом на рюмку, на мокрый след возле промокательной бумаги и наконец на Софи.

– Что ты здесь делаешь?

– Пытаюсь достать грушу.

– Это я вижу. Зачем?

– Чтобы понять, как она туда попала.

Он помолчал, и Софи поняла, что сейчас он рассмеётся.

– Алан, не надо. Я уже сама вижу, что начала не с того конца.

Он всё-таки засмеялся, но не так громко, как она ожидала.

– Сколько ты выпила?

– Немного.

Он посмотрел на рюмку.

– Она маленькая, – пояснила Софи.

– А сколько раз ты её наполняла?

Ей пришлось задуматься. Алан перестал улыбаться.

– Софи.

– Два. Кажется. Первый раз было совсем на донышке. Я же не знала, что он такой крепкий. Он пахнет грушей.

– Потому что это грушевый напиток.

– Теперь я это понимаю.

У неё немного кружилась голова, но вовсе не неприятно. Кабинет казался теплее обычного, и она была уверена, что говорит вполне разумно. Только Алан почему-то смотрел так, словно каждое её слово подтверждало самое дурное предположение.

– Дай сюда, – сказал он и взял бутылку за дно.

Софи не отпустила.

Он поднял глаза.

– С удовольствием бы отдала, – призналась она. – Но я не могу вынуть пальцы.

Он тихо выдохнул, и в этом звуке одновременно слышались смех и отчаяние.

– Давно?

– С тех пор, как услышала твои шаги. До этого я думала, что могу.

– Больно?

– Пока нет. Только не тяни.

– Я и не собираюсь.

Он придвинул стоявший возле стола стул, но Софи покачала головой: ей было удобнее сидеть здесь. Алан поставил бутылку на стол, поддерживая её руку, и наклонился, чтобы рассмотреть горлышко.

Теперь он находился так близко, что она видела светлую пыль на плече его сюртука. Софи свободной рукой смахнула её. Он даже не поднял головы.

– На ветку надевают пустую бутылку, – сказал он. – Когда груша ещё маленькая. Потом она растёт внутри.

Софи посмотрела на него.

– Прямо на дереве?

– Да.

– И бутылка всё лето висит на ветке?

– Полагаю, её ещё чем-нибудь поддерживают. Иначе она оборвёт ветку раньше, чем ты успеешь её выпить.

Софи засмеялась. Объяснение было таким простым, что она почувствовала себя обманутой.