Не переводи - страница 5



— Мне просто нужно понять, могу ли я приехать и нормально поговорить, — сказал он. — Она там, у какой-то мадам Моро. Я знаю адрес. Женщина по-французски, я — никак. Вы спросите, пожалуйста, Анна согласна меня принять или нет.

Ирина согласилась. Она помнила, что не задала ему вопроса, почему он не спрашивает жену по телефону сам. В брачных конфликтах она не разбиралась и считала саму постановку задачи достаточной: связаться с гостиницей, передать просьбу, сообщить ответ.

Элиза взяла трубку после третьего гудка. Ирина представилась и объяснила, кто просит о разговоре. Хозяйка не была ни грубой, ни растерянной. Она уточнила имя мужа, попросила минуту, затем вернулась и сказала, что Анна не желает встречи. Ирина спросила, это слова самой Анны или мнение хозяйки.

— Это её просьба, — ответила Элиза. — Я спросила, чего она хочет. Она не хочет вас видеть. Не приезжайте.

Они говорили по-французски. Короткая фраза прозвучала так: «Elle ne veut pas vous voir. Ne venez pas».

В ней не было сложного времени, двусмысленной вежливости или культурного оттенка, требующего толкования. Два отрицания. Прямая просьба. Ирина знала это тогда так же хорошо, как знала теперь.

Она перезвонила Дмитрию. За окном сверлили стену. Ей пришлось попросить его подождать, пока она закроет дверь в комнату. Возможно, именно эта пауза дала ей время придумать другой ответ. Он уже звучал напряжённо, и Ирина не хотела оказаться человеком, который резко закроет перед ним дверь. Она сказала:

— Ей сейчас тяжело. Дайте ей немного времени.

— То есть сегодня к ней не ехать?

Ещё можно было исправить. Можно было произнести буквальный отказ и объяснить, что первая фраза была слишком мягкой. Вместо этого Ирина ответила:

— Пока не стоит настаивать.

— Если я вечером попробую? Может, она успокоится?

Ирина не сказала «да». Это обстоятельство она потом не раз доставала из памяти, как спасательную вещь из кармана, хотя вещь ничего не спасала.

— Возможно, вечером ей станет легче, — произнесла она.

Дмитрий поблагодарил. Она отправила счёт и занялась другой работой. Вечером вспомнила о звонке один раз, когда мыла чашку, но не стала связываться с отелем. Она не знала, приехал ли он. Через некоторое время Дмитрий сам позвонил и сообщил, что Анна погибла. Он сказал, что приехал в гостиницу после их разговора, что произошла ссора и несчастный случай. Попросил не задавать вопросов, а затем долго благодарил Ирину за участие.

— Вы хотя бы помогли мне понять, что она не отвергает меня окончательно, — сказал он тогда.

У Ирины пересохло во рту. Она слышала, как произнесённые ею слова становились рассказом о желаниях мёртвой женщины. И не остановила его даже после этого.

В последующие годы Ирине иногда казалось, будто она помнит в том телефонном разговоре каждый вдох. Но стоило попытаться восстановить порядок мелочей — где лежала ручка, открывала ли она окно, сколько раз перезванивала, — и память становилась ненадёжной. Она не могла поручиться, что за стеной сверлили именно в тот момент, когда Дмитрий спросил про вечер. Эти подробности менялись от воспоминания к воспоминанию. Только основные реплики оставались прежними. Ирина слишком много раз повторяла их мысленно, чтобы забыть, где сама заменила просьбу отказать человеку во встрече на просьбу дать ему время.

Однажды, спустя два года после гибели Анны, ей предложили вести семинар для начинающих переводчиков. Организатор хотел включить небольшую лекцию о «позитивных формулировках» на трудных переговорах. Ирина составила план, написала о необходимости не усиливать чужую агрессию, о разнице между буквальным переводом и живой речью. Потом наткнулась на пример с отказом: поставщик категорически не согласен, а переводчик предлагает покупателю вернуться к вопросу позднее. Ирина удалила пример без объяснения. На семинаре рассказала о другом случае, где неверно поняли меру длины. Никто ничего не заметил.